─── ◇ ───
Содержание:
Введение
Часть 6. Восемь тысяч проверок по «бумажному» НДС? А где доказательства?
Часть 7. Ни сном ни духом о «бумажном» НДС, а претензии налоговой уже прилетели рикошетом. Как такое возможно?
Часть 8. За чужой «бумажный» НДС отвечать не собираемся. Как защищаться от претензий ФНС?
Часть 9. История из моей практики: налоговая, ФСБ, прокуратура и «бумажный» НДС. Три вызова в налоговую. Виновного назначили, осталось доказать, в чём он виноват
Часть 10. Вызвали на налоговую комиссию из-за «бумажного» НДС. Как себя вести и не заплатить за чужие грехи?
─── ◇ ───
Введение
В первой главе мы разобрались с теми, кто организовывал продажу «бумажного» НДС, кто сознательно покупал фиктивные счета-фактуры, чем всё это может закончиться и когда возможна налоговая реконструкция.
Но ведь есть и другая категория налогоплательщиков. Те, кто никакого «бумажного» НДС не покупал, действительно приобретал товары, работы и услуги, рассчитывался с контрагентами, исполнял обязательства перед заказчиками и даже не подозревал, что спустя несколько лет ему придётся отвечать за чужие налоговые приключения.
И вот тут начинается самое интересное.
Правоохранительные органы выявляют преступную площадку, налоговая служба устанавливает связанные с ней организации, а затем претензии начинают предъявлять компаниям, которые могли вообще не иметь отношения к незаконному документообороту.
Причём зачастую всё происходит спустя несколько лет после совершения хозяйственных операций. Поставщик уже прекратил деятельность, сменил руководство или оказался фигурантом уголовного дела. А его покупателю предлагают добровольно отказаться от вычетов и доплатить налоги.
Согласитесь, довольно своеобразная ситуация. Преступление одних ещё предстоит доказать в отношении конкретных участников, а финансовые последствия уже предлагают нести другим.
И насколько убедительными должны быть доказательства, чтобы компания добровольно рассталась с несколькими миллионами рублей? Достаточно ли подозрений налоговой аналитики, сведений из материалов уголовного дела и упоминания знакомых всем правоохранительных органов?
Вот с этим и будем разбираться. Причём не только на примере чужих публикаций и судебных дел. Покажу историю из собственной практики, где налогоплательщика несколько раз вызывали на комиссии, предполагаемые налоговые риски увеличивались, а вопросы о доказательствах реальности хозяйственных операций так и оставались открытыми.
─── ◇ ───
Часть 6. Восемь тысяч проверок из-за «бумажного» НДС? Где заканчиваются подозрения ФНС и начинаются доказательства
Продолжим разбираться с последствиями разоблачения крупных площадок «бумажного» НДС.
Как мы уже выяснили, уголовные дела против организаторов таких площадок могут обернуться налоговыми претензиями к огромному количеству компаний, причём далеко не все они обязательно имеют отношение к приобретению фиктивных документов.
И вот здесь меня заинтересовала довольно любопытная информация.
Появились сведения о том, что по состоянию на 30 сентября 2026 года налоговые органы якобы назначили выездные проверки сразу в отношении восьми тысяч московских компаний, которых посчитали выгодоприобретателями площадок «бумажного» НДС.
Цифра, прямо скажем, впечатляющая.
Но прежде чем обсуждать последствия, давайте разберёмся, насколько она вообще достоверна.
❖
Восемь тысяч проверок? А сколько их было по всей России?
Я попытался найти официальное подтверждение этой информации, но пока не обнаружил.
И здесь возникает вполне закономерный вопрос.
По данным ФНС, в 2024 году по всей России было проведено 4736 выездных налоговых проверок. В 2025 году - 5409. А за первое полугодие 2026 года - 1803.
И вдруг нам сообщают о восьми тысячах проверок, причём только в Москве и якобы назначенных единовременно.
Впрочем, я не исключаю, что налоговые органы действительно могли принять большое количество решений о проведении выездных проверок, а затем часть из них приостановить. Такая практика существует.
Ведь не будем забывать, что 2026 год последний, когда в обычном порядке выездной проверки можно охватить 2023 год. А уже с 1 января 2027 года в стандартный трёхлетний период попадут 2024–2026 годы.
Поэтому у инспекций вполне могло возникнуть желание успеть назначить проверки, чтобы не упустить 2023 год.
Обычно подобную активность приходится наблюдать в самом конце декабря, когда решения о назначении проверок иногда выносятся буквально под Новый год, 30 или 31 декабря.
А здесь речь идёт о 30 сентября. Почему такая спешка?
Возможно, налоговым органам необходимо было отчитаться о результатах работы за девять месяцев. Возможно, поступило централизованное поручение по отработке предполагаемых выгодоприобретателей площадок «бумажного» НДС. Не исключаю и того, что инспекции решили заранее охватить 2023 год, понимая, что до конца года физически не успеют провести такое количество проверок.
Впрочем, всё это пока предположения.
Тем более что вынести решение о проведении проверки и фактически её провести - далеко не одно и то же.
Пункт 9 статьи 89 НК РФ позволяет приостанавливать выездную проверку, например, для получения документов от контрагентов, проведения экспертиз или получения информации от иностранных государственных органов.
Причём формально проверка приостановлена, а работа по сбору сведений от третьих лиц вполне может продолжаться. Налоговая инспекция направляет соответствующие запросы в порядке статьи 93.1 НК РФ. А вот требовать документы непосредственно у проверяемой компании и проводить связанные с проверкой действия на её территории в период приостановления по закону нельзя, но, что мешает налоговому органу так же запрашивать по статье 93.1 НК РФ через другие экстерриториальные налоговые органы. И не отвечать на такие запросы нельзя и отвечать себе дороже, налогоплательщик может себя скомпрометировать. Неосторожные пояснения, противоречия в документах или показаниях могут впоследствии использовать против налогоплательщика, причём даже тогда, когда сама выездная проверка официально приостановлена.
Вот и получается: проверка вроде бы стоит на паузе, а сбор доказательств продолжается.
Поэтому не исключено, что часть проверок могла быть назначена заранее, а затем приостановлена для сбора дополнительных доказательств.
Другое дело, что приостанавливать проверки на неопределённый срок закон не позволяет. Общий срок приостановления ограничен шестью месяцами, а при предусмотренных законом обстоятельствах, связанных с получением информации от иностранных государственных органов, может быть увеличен ещё на три месяца.
И всё же меня больше интересует другое.
Если восемь тысяч решений действительно были вынесены именно 30 сентября 2026 года, хотелось бы понять, чем объяснялась такая массовость и почему была выбрана именно эта дата.
Потому что пока перед нами только впечатляющая цифра, достоверность которой ещё предстоит подтвердить.
И вы начерно со мной согласитесь, некоторое несоответствие имеется.
Разумеется, количество завершённых проверок и количество решений об их назначении - разные показатели. Проверка может начаться в одном году, а закончиться значительно позже.
Поэтому исключительно на основании годовой статистики нельзя утверждать, что сведения о восьми тысячах назначенных проверок заведомо недостоверны.
Но и принимать их на веру я бы не стал.
Возможно, речь идёт не о выездных проверках, а о количестве компаний, в отношении которых началась контрольно-аналитическая работа, направлены информационные письма, запросы, требования или уведомления о вызове.
А это совершенно разные мероприятия.
Информационное письмо налоговой инспекции, даже если в нём написано о выявленных налоговых рисках и предложено добровольно уточнить декларации, ещё не означает назначения выездной проверки.
Для её проведения необходимо соответствующее решение налогового органа, принимаемое в порядке статьи 89 НК РФ.
И вот именно эти решения, если они действительно выносились в таком количестве, представляли бы наибольший интерес.
Кстати, сама массовая работа с предполагаемыми выгодоприобретателями площадок не вызывает сомнений.
Ещё 26 июня 2026 года московское Управление ФНС сообщало об итогах коллегии, на которой обсуждались подходы к организации контрольной работы в отношении выгодоприобретателей.
То есть речь идёт о вполне определённом направлении деятельности налоговых органов.
Но какова действительная численность компаний, в отношении которых назначены именно выездные проверки, а не другие мероприятия налогового контроля, ещё необходимо установить.
❖
Три тысячи технических компаний, сорок тысяч покупателей. А кто решил, что все они покупатели?
В профессиональных публикациях встречаются сведения о более чем трёх тысячах технических компаний и примерно сорока тысячах организаций, которые могли пользоваться услугами одной из выявленных площадок.
Предположим, эти данные соответствуют действительности.
Тогда возникает куда более интересный вопрос.
Как налоговая инспекция определила, что именно эти сорок тысяч компаний являются покупателями фиктивных документов?
И что вообще означает слово «покупатель» в подобной статистике?
Компания действительно обращалась к организаторам площадки, оплачивала изготовление фиктивных счетов-фактур и использовала их для незаконного уменьшения налогов?
Или её название просто обнаружилось в документах одной из технических организаций?
А может быть, её непосредственный поставщик когда-то приобрёл товар у компании, которая впоследствии оказалась связана с площадкой?
Согласитесь, разница существенная.
Ведь между сознательной покупкой фиктивных документов и присутствием организации в хозяйственной цепочке, один из участников которой совершал налоговые нарушения, нет знака равенства.
Но вот не получится ли так, что в информационных системах налогового органа эти компании сначала окажутся в одном перечне, а затем им всем предложат добровольно отказаться от налоговых вычетов?
Полагаю, подобный подход нуждается как минимум в серьёзной проверке.
И здесь мы подходим к вопросу о доказательствах.
❖
Что ФНС действительно знает о налогоплательщике?
Сегодня налоговая служба располагает огромным объёмом информации.
Налоговые декларации, книги покупок и продаж, сведения из банков, данные о зарегистрированном имуществе, работниках, контрагентах, результатах налогового контроля.
Информационные системы позволяют сопоставлять сведения, которые раньше пришлось бы собирать вручную.
Например, АСК НДС-2 помогает выявлять расхождения между данными покупателей и продавцов, отслеживать связи между участниками хозяйственных операций и определять участки цепочки, на которых возникают налоговые разрывы.
Но вот чего эти системы сами по себе не устанавливают, так это того, происходила ли в действительности конкретная хозяйственная операция и знал ли налогоплательщик о нарушениях другого участника цепочки.
Предположим, в книге покупок организация отразила приобретение строительных материалов.
В книге продаж поставщика имеется соответствующая запись.
Налоговая инспекция видит сведения о счёте-фактуре, его стоимости, сумме НДС и других реквизитах.
Но разве из этих сведений можно достоверно установить, кто фактически произвёл материалы, каким транспортом их доставили, где разгрузили, кто принял и каким образом они использовались?
Разумеется, нет. Для этого нужны другие доказательства.
Именно поэтому выявленный программой налоговый разрыв ещё не доказывает, что покупатель участвовал в фиктивном документообороте.
Вполне возможно, поставщик неправильно отразил операцию, допустил ошибку в декларации, не исполнил собственные налоговые обязательства или возникли другие обстоятельства, о которых покупатель вообще не знал.
Впрочем, возможна и действительно фиктивная операция, но это необходимо установить.
Налоговый риск, обнаруженный программой, и доказанное налоговое правонарушение - совершенно разные вещи.
А вот насколько последовательно это различие соблюдается при массовой работе с предполагаемыми выгодоприобретателями, большой вопрос.
❖
Программные комплексы обнаружил нарушение. А кто проверил, что он не ошибся?
Здесь возникает ещё одна проблема, которую я считаю весьма серьёзной.
Налоговые органы всё активнее используют цифровые инструменты для анализа деятельности налогоплательщиков, при этом значительная часть алгоритмов, критериев оценки и служебной информации для бизнеса недоступна.
У налогоплательщика может появиться информация о том, что по его контрагенту или последующим звеньям цепочки обнаружен налоговый разрыв, но как именно программа определила соответствующий риск, какие сведения сопоставляла, насколько они актуальны и были ли учтены возможные ошибки, налогоплательщику зачастую неизвестно.
И вот здесь мы возвращаемся к моей давней претензии к цифровизации налогового контроля.
Почему сведения, полученные с помощью информационной системы ФНС, иногда воспринимаются так, будто они уже сами по себе доказывают налоговое правонарушение?
Ведь любая информационная система работает с исходными данными, если сведения неполные, недостоверные или неправильно сопоставлены, результат тоже может оказаться ошибочным. Причём для этого совершенно необязательно использовать искусственный интеллект.
Обычная автоматизированная система, работающая по заранее установленным правилам, также может формировать ошибочные выводы из-за качества исходных данных или особенностей алгоритма.
И здесь, пожалуй, самое неприятное заключается в другом, а в том, что налогоплательщик зачастую вынужден оспаривать уже готовый вывод инспекции, даже не понимая, из каких именно обстоятельств этот вывод сформировался.
Государство располагает данными о хозяйственной цепочке, банковских операциях и налоговой отчётности её участников, а налогоплательщик, который не имеет законного доступа к значительной части этих сведений, должен объяснить, почему программа налоговой службы посчитала его подозрительным.
Довольно своеобразное распределение возможностей. Особенно если вспомнить о налоговой тайне.
Налоговая инспекция вправе исследовать сведения о других участниках цепочки в пределах своих полномочий. Но сам налогоплательщик далеко не всегда может получить аналогичную информацию.
Получается, что налоговый орган ссылается на обстоятельства, самостоятельно проверить которые налогоплательщику бывает практически невозможно и здесь возникает вопрос уже не столько к цифровым технологиям, сколько к соблюдению процессуальных гарантий.
Если налоговая инспекция собирается доначислить налоги, она должна представить доказательства конкретного нарушения, а не ограничиваться сообщением о том, что программа выявила риск.
❖
Служебная информация ФНС - это ещё не доказательство налогового правонарушения
Этот вопрос уже становился предметом многочисленных судебных споров.
Здесь важно разграничивать сведения, используемые налоговым органом для внутреннего анализа, и доказательства, на основании которых принимается решение о доначислении налогов.
Внутренняя информация может послужить поводом для дальнейшей проверки, но для установления налогового правонарушения необходимо исследовать конкретные обстоятельства хозяйственных операций.
Например, если инспекция обнаружила через АСК НДС-2 расхождения, она вправе использовать эти сведения для проведения предусмотренных Налоговым кодексом мероприятий. Кстати, уже существует и АСК НДС-3 и АСК НДС-4.
Истребовать документы, получить сведения у контрагентов, проанализировать движение денежных средств, допросить свидетелей, установить фактических исполнителей, но сами по себе сведения о расхождениях не заменяют результаты этих мероприятий, особенно если инспекция утверждает, что проверяемая организация сознательно участвовала в налоговой схеме.
Здесь необходимо доказать уже совсем другие обстоятельства. Кто организовал фиктивный документооборот? Какие действия совершил проверяемый налогоплательщик? Какие конкретные операции не соответствовали действительности? Знал ли он о действиях предполагаемых участников схемы? Каким образом его действия привели к неправомерному уменьшению налоговых обязательств?
Причём если речь идёт об умышленном налоговом правонарушении, необходимо установить обстоятельства, подтверждающие соответствующую форму вины.
И ещё об одном, на мой взгляд, мы все и налоговые органы, и суды стали как-то подозрительно часто забывать, налоговая ответственность имеет административно-правовую природу. А значит, никто не отменял необходимость доказывать состав правонарушения: его объект, субъект, объективную и субъективную стороны, а обязанность доказывания лежит на государственном органе, то есть, на налоговом органе. И уж тем более никто не отменял презумпцию невиновности.
Напомню, пункт 6 статьи 108 НК РФ прямо, конкретно, конкретнее некуда, говорит: «налогоплательщик не обязан доказывать свою невиновность». Доказывать факт правонарушения и вину должен налоговый орган и стандарт доказывания должен быть супер высоким. А все неустранимые сомнения в виновности толкуются в пользу налогоплательщика.
Есть ещё и пункт 7 статьи 3 НК РФ: неустранимые сомнения и противоречия в налоговом законодательстве тоже должны толковаться в пользу налогоплательщика.
Казалось бы, элементарные положения закона, но как часто мы видим их реальное применение? Я, например, в налоговых спорах гораздо чаще сталкиваюсь с обратным, инспекция выдвигает предположение, а налогоплательщик вынужден доказывать, что ничего не нарушал, и, к сожалению, суды далеко не всегда исправляют этот перекос.
Причём отдельные правовые позиции высших судов, включая Конституционный Суд, тоже, на мой взгляд, заслуживают критического разбора. Особенно когда речь идёт о том, насколько последовательно провозглашённые ими принципы реализуются в конкретных налоговых спорах.
Возвращаемся к служебной информации ФНС.
И вот только после исследования подобных вопросов можно говорить о доказанности нарушения.
На мой взгляд, опасность возникает тогда, когда результаты цифрового анализа начинают воспринимать не как исходную информацию для налогового контроля, а как готовый обвинительный вывод.
Кстати, в последнее время, похоже, это начинает приобретать массовый характер. Мне ещё не доводилось с таким сталкиваться, но в беседах с коллегами я всё чаще слышу, что появляются акты налоговых проверок буквально на трёх страничках. Ссылка на статью 54.1 НК РФ, обвинительная часть - и больше ничего. Ни доказательств, ни правовых обоснований. Н-и-ч-е-г-о.
Неужели настолько обленился налоговый инспектор, или отупел, или обнаглел от своей безнаказанности, что уже не считает нужным доказывать налоговое правонарушение? Или настолько надеется на суды, что уверен, суд поддержит даже такой произвол?
Причём я сейчас говорю в целом о налоговой службе, а не о какой-то конкретной инспекции.
Честно говоря, страшно представить, если такое действительно имеет место. Особенно если за этим стоит своеобразный судейский карт-бланш на подобный произвол.
Впрочем, нельзя утверждать и обратное - будто любые сведения из информационных систем ФНС вообще недопустимы в качестве доказательств, это тоже было бы неправильно.
Такие сведения могут использоваться в совокупности с другими материалами, если установлены их происхождение, содержание, достоверность и связь с конкретными обстоятельствами.
Именно такой подход следует из судебной практики:
«данные информационных систем могут выявлять признаки нарушений, но для подтверждения выводов инспекции необходима надлежащая доказательственная база».
❖
А что, если доказательства появились из уголовного дела?
И вот здесь возвращаемся к статье 173.3 УК РФ.
Предположим, правоохранительные органы выявили крупную площадку «бумажного» НДС. В ходе расследования изъяли электронные базы, документы технических компаний, банковскую информацию и переписку. Допросили организаторов, бухгалтеров, номинальных директоров и других участников. В материалах появились сведения о сотнях или тысячах предполагаемых покупателей. Используются ли эти сведения при проведении налоговых проверок? Да, используются. С соблюдением установленного законом порядка, зачатую «нет».
Всё обнаруженное следствием автоматически не становится и не может становиться и не должно становиться доказательством налогового правонарушения каждого покупателя.
Предположим, один из участников площадки сообщил следователю, что некая организация приобретала фиктивные счета-фактуры. Вполне возможно, он действительно располагал такой информацией, но необходимо установить, откуда ему об этом известно: лично ли он общался с представителями компании, или кто именно заказывал документы? Какие суммы перечислялись и какие операции оформлялись? Существуют ли документы, переписка или иные сведения, подтверждающие его слова или человек просто назвал организацию, сведения о которой находились в общей базе площадки? Ведь это совершенно разные обстоятельства.
Особенно если учитывать, что фигуранты уголовных дел иногда заинтересованы в сотрудничестве со следствием и под этим предлогом могут очернить кого угодно.
Само по себе такое сотрудничество не делает их показания недостоверными, но причины осведомлённости свидетеля, достоверность его сообщений и их соответствие другим доказательствам подлежит тщательнейшим образом глубокой качественной проверки.
❖
Нет приговора - значит, показания нельзя использовать?
Здесь я хотел бы остановиться на одном распространённом заблуждении.
Иногда можно услышать, что до вынесения обвинительного приговора никакие материалы уголовного дела нельзя использовать для предъявления налоговых претензий.
Но это не совсем так.
Отсутствие вступившего в законную силу приговора не означает, что полученные в ходе расследования документы и показания вообще не могут иметь доказательственного значения.
Другое дело, что они должны быть получены и использованы с соблюдением установленных законом требований, а содержащиеся в них сведения, проверены применительно к конкретному налогоплательщику.
Здесь уместно вспомнить определение Конституционного Суда РФ от 4 февраля 1999 года № 18-О, который нам указал: "Конституционный Суд указал, что результаты оперативно-разыскных мероприятий сами по себе не являются доказательствами по уголовному делу. Они могут приобрести соответствующее значение после закрепления в установленном уголовно-процессуальном порядке".
Однако важно понимать, что данное определение посвящено использованию результатов оперативно-ргзыскной деятельности в уголовном судопроизводстве.
Поэтому механически переносить его вывод на любые материалы, поступившие в налоговую инспекцию из уголовного дела, нельзя.
Если, например, в распоряжении инспекции имеются протоколы допросов, банковские документы или иные материалы, полученные следственными органами, вопрос об их использовании в налоговом споре необходимо решать с учётом требований Налогового кодекса и обстоятельств конкретного дела.
Но одно остаётся неизменным.
Наличие материала в уголовном деле ещё не доказывает автоматически обстоятельства налогового правонарушения другого лица.
И особенно это важно тогда, когда уголовное дело расследуется в отношении организаторов площадки, а налоговые претензии предъявляются компаниям, которые даже не являются его фигурантами.
Кстати, вспомнилось довольно интересное дело. Три судебные инстанции не согласились с налоговой инспекцией, которая рассчитала доходы предпринимателя преимущественно на основании свидетельских показаний. А Верховный Суд решил иначе. В определении от 07.06.2024 № 309-ЭС23-30097 по делу № А76-5542/2022 он допустил такой подход и направил дело на новое рассмотрение. Правда, там была несколько другая история: предприниматель сдавал недвижимость в аренду, получал деньги в том числе наличными, а документы, подтверждающие размер доходов, не представил. Инспекция воспользовалась расчётным методом, опираясь на договоры аренды и показания арендаторов. Причём из судебных актов складывается впечатление, что, кроме допросов, налоговики практически никаких других мероприятий налогового контроля для установления размера доходов не проводили. Хотя утверждать это на сто процентов я бы не стал. Мы ведь знаем, что в судебные акты попадает далеко не всё, что происходило во время налоговой проверки. Достоверно установлено другое: суды указали, что иных документов, подтверждающих конкретные суммы полученных доходов, кроме протоколов допросов, в материалах проверки не имелось.
Казалось бы, при чём здесь «бумажный» НДС? Пока ни при чём. Но меня беспокоит другое. Не начнут ли налоговые инспекции использовать эту позицию Верховного Суда в совершенно иных спорах, где хозяйственные операции подтверждены документами, а выводы о нарушениях строятся преимущественно на показаниях свидетелей? И не получится ли тогда, что достаточно допросить нескольких человек, получить нужные показания и можно доначислять налоги? Причём я вовсе не утверждаю, что Верховный Суд разрешил подобное. Но, учитывая, насколько вольно иногда налоговые органы трактуют судебную практику, исключать такого развития событий я бы не стал.
❖
А можно ли вообще назначить выездную проверку по материалам правоохранительных органов?
Да, такое существует.
В статье 89 НК РФ нет требования, чтобы решение о проведении выездной проверки принималось исключительно после завершения собственной аналитической работы инспекции. Налоговый орган может учитывать сведения из различных законных источников, в том числе поступившие от правоохранительных органов, но и здесь необходимо различать два вопроса.
Первый - достаточно ли у инспекции оснований для назначения проверки.
Второй - доказано ли налоговое правонарушение, которое инспекция намерена установить в ходе проверки.
Само назначение выездной проверки не означает признания налогоплательщика виновным, по крайней мере, так должно быть с точки зрения закона, однако для бизнеса последствия выездной проверки могут оказаться весьма ощутимыми ещё до вынесения окончательного решения.
Истребование большого количества документов, допросы работников, проверка операций за несколько лет, необходимость привлечения специалистов, затраты на юридическое сопровождение. А если по результатам проверки предъявлены значительные доначисления, возникает риск взыскания задолженности, применения обеспечительных мер и последующих судебных споров.
Поэтому нельзя относиться к выездной налоговой проверке как к совершенно безобидному мероприятию, собственно все налогоплательщики и так об этом знают. Особенно когда речь идёт о небольших или средних предприятиях.
Я вполне допускаю, что в ряде случаев масштабные претензии налоговых органов становятся одним из обстоятельств, приводящих бизнес к банкротству, но, без соответствующей статистики рассуждать об это было бы неправильно.
Как раз здесь возникает другой вопрос.
Если налоговая инспекция уже располагает достаточными доказательствами конкретного нарушения, почему до назначения выездной проверки она не рассматривает возможность урегулирования вопроса предусмотренными законом способами?
А если таких доказательств ещё нет, насколько обоснованно ставить компанию перед выбором: добровольно отказаться от вычетов или готовиться к масштабной проверке?
Разумеется, само по себе предложение уточнить налоговые обязательства не является незаконным, но когда налогоплательщику предлагают это сделать, ссылаясь преимущественно на уголовное дело против других лиц и закрытые сведения информационных систем, возникает вопрос о достаточности и проверяемости подобных претензий.
❖
И кто теперь будет разбираться, ошиблась налоговая или нет?
Вот здесь мы подходим, пожалуй, к самой неприятной стороне всей этой истории.
Предположим, информационная система обнаружила связь компании с одним из участников площадки «бумажного» НДС. Сотрудники инспекции направили письмо. Затем налогоплательщика вызвали для дачи пояснений. После этого появились требования о представлении документов, протоколы допросов, сведения от контрагентов и другие материалы.
И вот уже первоначальный цифровой сигнал обрастает документами налогового контроля. Но означает ли это, что первоначальное предположение обязательно подтвердилось? Разумеется, нет.
Вполне возможно, что налоговый орган действительно установил фиктивную операцию.тНо не исключено и другое. Кто-то из работников налогоплательщика не смог вспомнить обстоятельства сделки многолетней давности. Контрагент не ответил на требование. Бывший директор технической компании сообщил, что ничего не знает о её деятельности. А инспекция связала все эти обстоятельства с первоначально обнаруженным налоговым разрывом.
В результате получилась внешне довольно убедительная картина, а вот только насколько она соответствует действительности? Ведь отсутствие ответа на требование, противоречия в показаниях свидетелей и нарушения контрагента могут иметь разные причины и далеко не всегда они доказывают, что проверяемая компания сознательно приобретала фиктивные документы.
Считаю принципиально важным, чтобы выводы информационных систем проверялись не формально, а применительно к конкретным хозяйственным операциям, причём налогоплательщик должен иметь реальную возможность ознакомиться с доказательствами, на которых основаны претензии, и представить свои возражения.
Это следует и из статьи 101 НК РФ, предусматривающей право на ознакомление с материалами налоговой проверки и дополнительных мероприятий налогового контроля.
Иначе получается довольно странная ситуация.
Кстати, пока готовлю эту публикацию, поймал себя на одной мысли, которой раньше как-то особого значения не придавал.
Я прекрасно понимаю, что так называемые налоговые комиссии, или, назовём их несколько иначе, «мероприятия налогового органа по побуждению к добровольному уточнению налоговых обязательств», как самостоятельная процедура Налоговым кодексом вообще не предусмотрены.
Да, налоговая инспекция вправе вызывать налогоплательщиков для дачи пояснений на основании подпункта 4 пункта 1 статьи 31 НК РФ. Но ведь это совсем не то же самое, что вызывать компанию, сообщать ей о предполагаемых налоговых нарушениях и настойчиво убеждать добровольно отказаться от вычетов и доплатить налоги.
Из интересного.
На таких комиссиях налоговые инспекторы нередко сообщают налогоплательщикам сведения о предполагаемых нарушениях, ссылаются на информацию из своих информационных систем, называют контрагентов, суммы налоговых разрывов и даже предполагаемые суммы доначислений.
А что, если налогоплательщику воспользоваться своим правом и обратиться в инспекцию с заявлением об ознакомлении с материалами, на основании которых ему предъявляют подобные претензии?
Я, конечно, понимаю, что статья 101 НК РФ предусматривает ознакомление с материалами налоговой проверки, а здесь нет никакой проверки предусмотренной Налоговым Кодексом. Поэтому и обязанности предоставить все внутренние аналитические материалы инспекции в такой ситуации непосредственно из статьи 101 НК РФ не следует.
Но ведь налоговый орган уже сообщает о конкретных предполагаемых нарушениях и предлагает налогоплательщику добровольно заплатить деньги в бюджет.
Так почему бы не попросить показать, на основании чего сделаны подобные выводы?
Причём я даже примерно представляю реакцию инспекторов. И не исключаю, что последует отказ. Более того, предполагаю и его обоснование: налоговая проверка не проводится, материалы по статье 101 НК РФ отсутствуют, а сведения информационных систем предназначены для внутреннего использования.
Но попробовать, на мой взгляд, всё-таки стоит.
Ну а вдруг?
Если предоставят материалы, можно будет изучить их, проверить достоверность сведений и уже после этого определяться со своей правовой позицией.
Если откажут, тоже интересно. По крайней мере, появится письменный ответ, из которого будет понятно, почему налоговый орган предлагает добровольно доплатить налоги, но при этом не считает необходимым знакомить налогоплательщика с основаниями своих подозрений.
Разумеется, сам по себе такой отказ ещё не означает нарушения закона. Но его правомерность можно будет оценить, а при наличии оснований - обжаловать. Да и в дальнейшем налоговом споре подобная переписка может оказаться совсем не лишней.
Ведь получается довольно любопытная ситуация, налогоплательщику предлагают добровольно признать нарушение, а вот возможность проверить, действительно ли оно было, ему пока не предоставляют.
И как здесь принимать обоснованное решение?
Вернемся к теме разбирательства ошибок налогового органа.
Сначала налоговая служба на основании закрытых сведений формирует предположение о нарушении, затем предлагает налогоплательщику добровольно отказаться от вычетов, а когда тот не соглашается, собирает дополнительные доказательства, которые должны подтвердить уже сформированный вывод.
Хотя задача проверки, насколько я понимаю, заключается в установлении действительных обстоятельств, а не в поиске подтверждения первоначальной версии.
Именно здесь, на мой взгляд, проходит граница между законным налоговым контролем и ситуацией, когда налогоплательщик вынужден защищаться от предположений, которым государство уже придало вид установленного нарушения.
И возвращаясь к сообщениям о тысячах предполагаемых выгодоприобретателей площадок «бумажного» НДС, я бы хотел задать один вопрос.
Сколько среди них действительно сознательных покупателей фиктивных документов, а сколько обычных компаний, которые всего лишь оказались в одной из хозяйственных цепочек?
Полагаю, ответ на этот вопрос гораздо важнее самой впечатляющей статистики, потому, что выявление восьми тысяч, сорока тысяч или даже ста тысяч подозрительных компаний ещё ничего не говорит о количестве доказанных налоговых правонарушений.
А вот для предприятий, которым предъявляют претензии, разница между подозрением и доказанным нарушением может стоить не только многомиллионных доначислений, но и самого существования бизнеса.
И вот здесь мы подходим, пожалуй, к самому неприятному последствию всей этой истории.
Пока налоговые органы устанавливают настоящих покупателей «бумажного» НДС, под подозрение попадают и те, кто никакого отношения к подобным схемам не имеет, причём речь может идти о совершенно обычных компаниях, которые годами работают, приобретают товары, выполняют работы, оказывают услуги, рассчитываются с контрагентами и даже не подозревают, что где-то в хозяйственной цепочке обнаружится организация, связанная с площадкой «бумажного» НДС, а потом неожиданно приходит письмо из налоговой инспекции с предложением добровольно уточнить декларации и доплатить налоги.
И вот что интересно. Налогоплательщик может вообще ничего не знать о нарушениях других организаций, но объясняться перед инспекцией почему-то приходится именно ему.
Об этом и поговорим дальше.

Часть 7. Ни сном ни духом о «бумажном» НДС, а претензии налоговой уже прилетели рикошетом. Как такое возможно?
Итак, с теми, кто сознательно покупал «бумажный» НДС, мы более или менее разобрались. По крайней мере, понятно, откуда возникают налоговые претензии и какие последствия могут наступить.
Но есть и другая категория налогоплательщиков, положение которых, на мой взгляд, значительно неприятнее и тем более обиднее.
Речь о компаниях, которые никакого «бумажного» НДС не покупали, действительно приобретали товары, выполняли работы, оказывали услуги, рассчитывались со своими контрагентами и даже не подозревали о существовании каких-то площадок по продаже фиктивных счетов-фактур и только слышали про «обнал» из газет.
А дальше начинается самое интересное. Тот же треш, те же претензии налоговой инспекции, как если бы налогоплательщик сам покупал «бумажный» НДС. Вот только он ничего подобного не делал и даже не подозревал о существовании этой площадки.
Налоговая инспекция сообщает, что в отношении контрагента установлены признаки технической организации, по цепочке поставщиков обнаружен налоговый разрыв, источник для вычета НДС не сформирован, а сама компания, оказывается, является предполагаемым выгодоприобретателем и предлагает добровольно уточнить декларации и доплатить налоги, а если не добровольно (читаем между строк - «принудительно») не уточнятся, то вот вам «здрасьте - выездная».
То есть ещё вчера компания считала, что совершенно законно приобрела товары или услуги, а сегодня ей предлагают заплатить за то, что кто-то из её контрагентов, возможно, нарушил налоговое законодательство.
Согласитесь, довольно своеобразная ситуация. И ведь речь может идти о сделках, совершённых несколько лет назад.
❖
Откуда вообще берутся эти претензии?
Давайте представим вполне обычную хозяйственную ситуацию.
Строительная организация заключила договор поставки материалов. Поставщик привёз продукцию, покупатель её принял, оплатил, отразил в бухгалтерском и налоговом учёте, а затем использовал при выполнении работ.
Имеются договор, универсальные передаточные документы, счета-фактуры, платёжные поручения, документы о движении материалов. Результат использования продукции тоже имеется, это вполне осязаемый построенный или отремонтированный объект.
Вроде бы всё нормально, проходит два-три года и «как снег на голову».
Налоговая инспекция выясняет, что поставщик приобретал продукцию у другой организации, которая, в свою очередь, взаимодействовала с компанией, связанной с площадкой «бумажного» НДС и вот уже возникает вопрос о законности налоговых вычетов первоначального покупателя.
Но постойте.
А какое отношение эта строительная организация имеет к деятельности третьего, четвёртого или пятого участника хозяйственной цепочки? Она заключала с ними договоры? Перечисляла им деньги? Давала указания, какие счета-фактуры оформлять и какую налоговую отчётность представлять? Возможно, ничего подобного вообще не было от слова «совсем». Более того, покупатель мог даже не знать о существовании этих организаций и обычно и не знают о существовании каких-то других контрагентов.
Однако налоговая инспекция располагает информацией о хозяйственной цепочке и начинает выяснять, действительно ли приобретённые материалы поставил тот контрагент, который указан в документах. Сам по себе такой интерес инспекции вполне законен, но ведь между правом проверить хозяйственную операцию и выводом о том, что покупатель сознательно участвовал в налоговой схеме, довольно большая дистанция и преодолеть её необходимо доказательствами.
❖
А если поставщик действительно оказался технической компанией?
Здесь я хотел бы сделать одну оговорку.
Не следует думать, что достаточно представить договор, счёт-фактуру и платёжное поручение - и любые претензии налоговой инспекции автоматически становятся незаконными, это не так.
Бывает, что товары действительно поступили, работы выполнены, услуги оказаны, но документы оформлялись от имени организации, которая в действительности ничего не поставляла и не исполняла, причём налогоплательщик мог прекрасно об этом знать.
Например, он самостоятельно договорился с реальным исполнителем, а документы по каким-то причинам решил получить от другой организации. В такой ситуации наличие товара или результата работ само по себе ещё не подтверждает правомерность вычетов по документам технического контрагента.
Но возможна и совершенно другая история.
Компания заключила договор с поставщиком, который действительно организовал исполнение обязательств, приобретал продукцию у других организаций, привлекал перевозчиков, склады или субподрядчиков и только впоследствии выяснилось, что кто-то из участников этой цепочки не исполнил налоговые обязательства.
Неужели теперь любой покупатель должен отвечать за нарушения всех организаций, через которые когда-либо проходил приобретённый им товар?
Полагаю, нет. Хотя почему «полагаю»? Я твёрдо убеждён: «нет, нет и ещё раз нет»!
И здесь стоит вспомнить пункт 3 статьи 54.1 НК РФ.
Налоговое законодательства довольно четко и не двусмысленно предусматривает, что нарушение контрагентом налогового законодательства само по себе не может служить самостоятельным основанием для отказа налогоплательщику в уменьшении налоговой базы или суммы налога.
Причём это не какое-то моё особое толкование закона. Сама ФНС России в письме от 10.03.2021 № БВ-4-7/3060@ разъяснила, что при предъявлении претензий необходимо устанавливать конкретные обстоятельства совершения операций, в том числе осведомлённость налогоплательщика о формальном документообороте и фактическом исполнении обязательств другим лицом. Вот только насколько последовательно эти разъяснения применяются на практике?
Судя по количеству споров, возникающих вокруг статьи 54.1 НК РФ, вопрос далеко не праздный.
❖
Налоговая знает всю цепочку. А покупатель обязан был её знать?
И вот здесь возникает довольно интересная и серьезная проблема.
Налоговая инспекция имеет возможность исследовать налоговую отчётность организаций, движение денежных средств и связи между участниками хозяйственных операций. Она может получать сведения из банков, истребовать документы у контрагентов и проводить другие мероприятия налогового контроля.
А какими возможностями располагает обычный налогоплательщик-покупатель товаров-работ-услуг? Он может проверить сведения из ЕГРЮЛ, наличие определённых признаков риска, изучить открытые сведения о контрагенте, запросить документы, оценить коммерческие условия сделки. Но разве он может посмотреть налоговую отчётность всех поставщиков своего поставщика? Узнать, сколько НДС перечислила в бюджет организация, находящаяся на третьем или четвёртом уровне хозяйственной цепочки? Проверить банковские операции компаний, с которыми вообще никогда не имел никаких отношений?
Разумеется, нет, потому, что значительная часть подобной информации ему просто недоступна.
При этом налоговая инспекция иногда ссылается именно на обстоятельства, установленные по последующим участникам цепочки.
И получается довольно любопытная история, государство располагает сведениями, которые налогоплательщик получить не может, но претензии предъявляет ему, поскольку, по мнению инспекции, он должен был знать о нарушениях. А откуда? Из каких источников? И главное, каким образом он должен был узнать о нарушениях организаций, с которыми никогда не заключал договоров?
Конечно, всё зависит от конкретных обстоятельств. Если будет установлено, что налогоплательщик сам организовал цепочку технических компаний, контролировал движение денежных средств или сознательно использовал фиктивные документы, это совершенного другая ситуация и разговор будет совершенно другим.
Ну давайте тогда и налоговые органы обвинять в неудачных решениях государства в области экономической и налоговой политики. Ведь налоговая служба тоже опосредованно к этому причастна. Она собирает, анализирует и предоставляет сведения, которые в том числе используются при формировании экономической и налоговой политики государства.
А ведь одни и те же сведения можно преподнести совершенно по-разному. Можно представить одни данные, можно другие, а можно выбрать только те, которые подтверждают определённую позицию.
И что теперь? Будем обвинять налоговую службу во всех неудачах экономической политики государства только потому, что она предоставляла сведения, на основании которых в том числе принимались соответствующие решения? Полагаю, нет. Хотя, если следовать логике некоторых налоговых инспекторов, почему бы и нет?
Вот только почему тогда обычный налогоплательщик должен отвечать за нарушения других организаций, к деятельности которых он никакого отношения не имел?
❖
Не знает работник поставщика. Значит, поставки не было?
Одним из наиболее распространённых мероприятий налогового контроля остаются допросы свидетелей.
Кстати, я их просто обожаю. Причём совершенно серьёзно. Допросом можно погубить налогоплательщика, а можно и реабилитировать. Всё зависит от того, кого допрашивают, какие вопросы задают, что отвечает свидетель и, самое главное, как потом налоговая инспекция использует полученные показания.
И ведь что интересно. Иногда свидетель, сам того не понимая, может своими ответами разрушить всю позицию налогового органа. А иногда совершенно наоборот, человек ничего толком не знает об обстоятельствах сделки, но пытается ответить на все вопросы инспектора, начинает что-то предполагать, вспоминать, додумывать. И вот уже в протоколе появляются сведения, которых свидетель в действительности не знал, а лишь предполагал или додумал.
А потом попробуй докажи, что он имел в виду совсем другое.
Поэтому я всегда обращаю особое внимание не только на содержание показаний, но и на то, мог ли свидетель вообще знать обстоятельства, о которых его спрашивали. Ведь одно дело, когда показания даёт человек, непосредственно участвовавший в сделке, и совершенно другое, когда инспектор спрашивает о выборе поставщика у работника, который к заключению договоров никакого отношения не имел.
Относитесь к допросам очень серьёзно и с максимальной ответственностью. Это очень интересный инструмент, возможности которого многие явно недооценивают.
Налоговые инспекторы выясняют, кто заключал договоры, согласовывал условия поставки, принимал товар, подписывал документы, руководил работами.
И это вполне разумно.
Но есть одна особенность.
Далеко не каждый работник организации обязан знать, каким образом выбирались поставщики, кто принимал решение о заключении договора и какие документы оформлялись в бухгалтерии.
Предположим, инспектор допрашивает водителя. Водитель рассказывает, куда ездил, что перевозил, откуда забирал груз и кому его передавал, но назвать полное юридическое наименование поставщика не может. И что из этого следует? Что товар не перевозился? Или что водитель просто не занимался договорной работой и не обязан был знать, какая организация указана в счёте-фактуре? Да мало ли от кого забирался груз, может там использовалось «сквозное складирование».
А если допрашивают рабочего на строительном объекте? Он вполне может рассказать, какие материалы использовал, какие работы выполнял и кто давал ему задания, но откуда ему знать, у какого юридического лица генеральный подрядчик приобрёл эти материалы?
Между тем подобные ответы иногда рассматриваются инспекцией как обстоятельства, свидетельствующие о сомнительности хозяйственных операций.
И здесь мне вспоминается одна история, описанная в профессиональной литературе.
❖
Много допросов. А что в действительности удалось доказать?
В одной из налоговых проверок инспекция решила выяснить обстоятельства спорных хозяйственных операций с помощью массовых допросов работников компании.
Допрашивали кого только можно: от руководителей и сотрудников, непосредственно занимавшихся заключением договоров и организацией поставок, до обычных работников, которые в силу своих должностных обязанностей могли вообще ничего не знать о взаимоотношениях предприятия с контрагентами.
На первый взгляд, работа проведена внушительная. И вот она, казалось бы, птица счастья, уже в натруженных, крепких, мозолистых руках налоговых инспекторов.
Столько свидетелей, столько протоколов! Какие ещё нужны доказательства? Но когда стали разбираться, выяснилась довольно любопытная картина, значительную часть заявленных свидетелей налоговикам вообще не удалось допросить. Некоторые работники по своим должностным обязанностям не могли знать обстоятельства выбора поставщиков, другие вообще не работали в организации в проверяемый период. И лишь небольшая часть опрошенных действительно располагала сведениями о спорных контрагентах.
Вот и возникает вопрос: что именно налоговая инспекция рассчитывала доказать таким количеством допросов?
Кстати, ещё в 2023 году появилось письмо ФНС от 10.02.2023 № СД-4-2/1627@ «О риск-ориентированном подходе при проведении допросов». А ещё раньше было письмо от 10.03.2021 № БВ-4-7/3060@, в котором сама ФНС обращала внимание на необходимость учитывать должностные обязанности допрашиваемых работников и выяснять, какое отношение они имели к совершению спорных операций.
Вроде бы всё понятно. Вот только, похоже, не особенно-то эти разъяснения работают.
Как допрашивали кого попало, порой минуя тех, кто действительно мог что-то знать, так и продолжают допрашивать. Вызовут, например, уборщицу бабу Дусю и начинают расспрашивать о контрагентах, поставках и логистике.
Интересно, что она должна обо всём этом знать? Разве что кто и когда мусор выносил.
Но кого бы это волновало? Главное - получить показания, которые потом можно использовать против налогоплательщика.
Хотя, на мой взгляд, всё должно быть совершенно наоборот.
Если человек не знает названия поставщика, это ещё не означает, что поставки не было. А если работник не участвовал в заключении договора, его неосведомлённость никак не подтверждает фиктивность документов.
Причём можно допросить десятки людей и так ничего и не выяснить. А можно опросить нескольких человек, которые действительно участвовали в хозяйственной операции, сопоставить их показания с документами и установить, что происходило в действительности.
Разумеется, я вовсе не утверждаю, что в описанной истории налогоплательщик ни в чём не виноват, а все хозяйственные операции были реальными. Для этого необходимо исследовать материалы проверки, которых у нас нет.
Но сама история, согласитесь, довольно показательна.
И самое интересное, что ФНС ведь сама прекрасно понимает, как следует проводить допросы и кого действительно имеет смысл допрашивать. Даже соответствующие письма выпускает.
А почему на практике иногда получается совсем иначе?
Вот это уже вопрос не только к самой налоговой службе, но и к тем контролирующим и надзорным органам, которые должны следить за законностью её действий.
❖
Когда чужие нарушения становятся твоими проблемами
Вернёмся к площадкам «бумажного» НДС.
Предположим, правоохранительные органы установили, что определённая организация использовалась для изготовления фиктивных документов.
В её налоговой отчётности имеются сведения о реализации товаров нескольким десяткам компаний. Среди покупателей обнаруживается организация, которая действительно осуществляла хозяйственную деятельность. Инспекция получает информацию о связи с площадкой и начинает проверять покупателя.
И вот здесь возможны совершенно разные ситуации.
Компания могла сознательно приобретать фиктивные счета-фактуры. огла действительно получить товар, но оформить его приобретение через техническую организацию, о чём прекрасно знала. А могла вообще не участвовать в подобном документообороте и не знать о нарушениях контрагента. Более того, хозяйственная операция могла быть совершенно реальной, а поставщик впоследствии оказался связан с другими компаниями, участвовавшими в незаконных схемах.
Но все эти обстоятельства ещё необходимо разграничить.
И я боюсь, что именно здесь при массовой работе с предполагаемыми выгодоприобретателями возникает риск весьма неприятных ошибок.
Ведь гораздо проще направить нескольким тысячам компаний одинаковые письма с предложением добровольно уточнить налоговые обязательства, чем подробно разбираться в обстоятельствах каждой сделки, причём я не исключаю, что среди получателей таких писем действительно найдутся покупателей фиктивного НДС.
Но разве это даёт основания предъявлять одинаковые претензии всем остальным?
❖
А что делать с тем, кто действительно ничего не нарушал?
Есть ещё одно обстоятельство.
Для налоговой инспекции информационное письмо, уведомление о вызове или предложение добровольно уточнить декларацию может быть обычным этапом контрольной работы, а для налогоплательщика подобное письмо нередко становится серьёзной проблемой, особенно если в нём названы конкретные контрагенты, налоговые периоды и предполагаемые суммы недоимки.
Представьте себе руководителя небольшой компании. Он получает письмо, из которого следует, что налоговая инспекция выявила признаки неправомерного применения вычетов по НДС за несколько лет. Сумма - несколько миллионов рублей. При этом налоговая проверка ещё может не проводиться, акта нет, решения нет, а налогоплательщику уже предлагают добровольно изменить налоговые обязательства. Что ему делать? Начать самостоятельно проверять все сделки прошлых лет? Обратиться к контрагентам, часть которых уже могла прекратить деятельность? Собирать документы, которые давно переданы в архив, а некоторых уже нет по причине труты или вообще из-за отсутствия? Или просто заплатить, чтобы не связываться с налоговой инспекцией?
Вот именно на последнем варианте, как мне представляется, иногда и строится расчёт.
Впрочем, было бы неправильно утверждать, что каждое подобное письмо направляется исключительно с целью психологического давления, хотя и большинство из них. Налоговые органы действительно вправе выявлять риски и предлагать налогоплательщикам добровольно исправить допущенные нарушения, но ведь добровольное исправление предполагает, что налогоплательщик понимает, какое именно нарушение он совершил. А если он никакого нарушения не совершал? Если приобрёл товар, оплатил его, получил необходимые документы и использовал покупку в своей деятельности? Почему он должен добровольно отказаться от вычета только потому, что налоговая инспекция обнаружила какие-то нарушения у другого участника хозяйственной цепочки?
И ещё один вопрос.
Если налогоплательщик отказывается уточнять декларации, можно ли считать такой отказ дополнительным подтверждением его недобросовестности? Разумеется, нет.
Отказ добровольно изменить налоговую отчётность при несогласии с выводами инспекции сам по себе не доказывает налогового правонарушения, но вот не получится ли так, что после отказа компания окажется в числе кандидатов на выездную налоговую проверку? Такой риск, конечно, существует и довольно высокий.
Однако и само назначение проверки ещё не означает, что первоначальные подозрения налоговой инспекции были обоснованными.
❖
А кто ответит за ошибку?
Меня во всей этой истории беспокоит ещё одна вещь.
Налоговый орган может ошибиться при определении предполагаемого выгодоприобретателя, может неправильно оценить сведения о хозяйственной цепочке, а может сделать вывод о фиктивности операции, которая в действительности совершалась и, конечно, налогоплательщик вправе оспаривать соответствующие выводы, но сколько времени и денег ему придётся потратить на такую защиту? А если налоговая инспекция после изучения документов сама откажется от первоначальных претензий, хотя такое маловероятно, ничтожно вероятно?
Замечательно.
Только кто возместит налогоплательщику расходы, понесённые из-за необходимости доказывать обстоятельства вполне реальных хозяйственных операций ещё на стадии информационных писем и вызовов?
И здесь возникает уже не столько юридический, сколько практический вопрос, насколько оправданна организация налогового контроля, при которой расходы на проверку обоснованности предположений государства фактически перекладываются на бизнес?
Разумеется, налогоплательщик обязан вести учёт, хранить документы, подтверждать расходы и вычеты, исполнять законные требования налоговых органов, с этим никто не спорит, но он не обязан отвечать за каждое нарушение, совершённое другой организацией, только потому, что когда-то состоял с ней в хозяйственных отношениях и уж тем более не обязан добровольно отказываться от законных налоговых вычетов исключительно из опасения, что иначе инспекция назначит выездную проверку.
Поэтому, на мой взгляд, именно для добросовестных налогоплательщиков нынешняя кампания против площадок «бумажного» НДС может оказаться наиболее неприятной. Те, кто сознательно покупал фиктивные документы, по крайней мере понимают происхождение возникших рисков, а вот компании, которые действительно приобретали товары, работы и услуги, могут столкнуться с налоговыми претензиями совершенно неожиданно. Причём иногда спустя несколько лет после совершения сделок.
И вот здесь возникает главный практический вопрос.
Что делать налогоплательщику, который получает письмо или требование налоговой инспекции, но не согласен с тем, что его сделки связаны с «бумажным» НДС?
На какие документы необходимо отвечать, какие доказательства представлять, а какие объяснения лучше не давать без предварительного изучения обстоятельств?
Об этом и поговорим в следующей части.

─── ◇ ───
Часть 8. За чужой «бумажный» НДС отвечать не собираемся. Как защищаться от претензий ФНС?
Итак, мы выяснили, каким образом вполне добросовестный налогоплательщик может оказаться под подозрением из-за чужого «бумажного» НДС.
Теперь попробуем разобраться, что ему делать.
Представим себе вполне обычную заурядную ситуацию. Компания приобрела товар, получила документы, оплатила поставку, приняла товар к учёту и использовала его в своей хозяйственной деятельности. Прошло два-три года. И вдруг, совершенно неожиданно, ведь никто не ожидал, налоговая инспекция сообщает, что поставщик или кто-то из последующих участников хозяйственной цепочки связан с площадкой «бумажного» НДС, а потому компания, оказывается, неправомерно заявила налоговые вычеты и должна добровольно уточнить декларации.
Ну вот вам здрасьте!
Товар приобретали, деньги платили, обязательства исполняли, а теперь ещё и налог предлагается заплатить повторно, в цене то уже заплатили однажды когда товар приобретали. Причём за нарушения организаций, о существовании которых налогоплательщик мог вообще ничего не знать. И что теперь? Согласиться с налоговой инспекцией, уточнить декларации и забыть об этой истории? Нет, нет и ещё раз нет!
Разумеется, при условии, что хозяйственные операции действительно совершались, налогоплательщик не участвовал в фиктивном документообороте и у него имеются законные основания для применения налоговых вычетов, потому что защищать необходимо именно эти обстоятельства, а не собственное представление о том, насколько хорошим и добросовестным является предприятие.
Но я бы не советовал начинать защиту с возмущённого письма в налоговую инспекцию. Сначала необходимо разобраться в собственных документах и, как показывает практика налоговых споров, здесь налогоплательщика иногда ожидают довольно неприятные открытия.
❖
Прежде чем спорить с налоговой, разберитесь в собственной сделке
Казалось бы, чего тут разбираться? Договор имеется, счёт-фактура имеется, товарная накладная подписана, деньги перечислены. Всё! Но ведь налоговая инспекция, если дело дойдёт до проверки, будет исследовать не только наличие документов. Её будет интересовать, кто действительно исполнил договор, откуда поступил товар, кто его перевозил, принимал, хранил и каким образом он использовался.
Поэтому я бы предложил начать с довольно простого вопроса. А можем ли мы сами, спустя несколько лет, восстановить действительные обстоятельства этой сделки? Причём не по памяти директора, который одновременно руководит десятками хозяйственных процессов, а по документам, переписке и сведениям людей, непосредственно участвовавших в исполнении договора.
Предположим, компания приобретала строительные материалы. Значит, необходимо посмотреть, кто согласовывал их приобретение, на каком основании выбирали поставщика, какие условия поставки обсуждались, как товар доставлялся и кто его принимал. А дальше выяснить, куда эти материалы делись.
Например, были переданы на строительный объект, использованы при выполнении работ, включены в состав готовой продукции или впоследствии перепроданы.
И вот здесь иногда выясняются весьма интересные обстоятельства. Товарная накладная есть, а документы о перевозке оформлены совершенно другой организацией. Или материалы приобретались для конкретного объекта, но списание в производство оформлено значительно позднее. Или в переписке фигурирует одно наименование товара, а в первичных документах другое. Само по себе это ещё не означает фиктивность хозяйственной операции.
Вполне возможно, что перевозку организовывал привлечённый перевозчик, документы оформлялись с опозданием, а различия в наименованиях объясняются техническими или бухгалтерскими особенностями. Но ведь всё это необходимо выяснить заранее, а не тогда, когда инспектор уже составил протокол допроса работника, который ничего не помнит, или включил выявленные противоречия в акт налоговой проверки.
Причём особое внимание я бы обратил на документы, которые обычно остаются за пределами бухгалтерского учёта. Деловая переписка, заявки, сведения о доставке, складские журналы, пропуска на объекты, документы о последующей реализации или использовании приобретённых товаров. Иногда именно они позволяют установить то, чего невозможно увидеть из одного только договора и счёта-фактуры.
И не нужно забывать о людях. Ведь если товар действительно принимался на складе, кто-то его принимал. Если работы выполнялись на объекте, кто-то контролировал их выполнение. Вот с этими людьми и необходимо разобраться, пока они ещё работают в компании и помнят обстоятельства совершённых операций.
Только не надо учить свидетелей, что им говорить, точнее, нужно учить, но учить, чтобы ничего ненужного не напридумывали. Нужно установить, что они действительно знают. Потому что выдуманные объяснения могут создать налогоплательщику куда больше проблем, чем отсутствие ответа на какой-нибудь второстепенный вопрос.
❖
А может, самим собрать доказательства, пока налоговая не начала проверку?
Кстати, я бы не ограничивался изучением сохранившихся документов.
А почему бы самому налогоплательщику не заняться сбором доказательств? Ведь налоговая инспекция проводит допросы, получает объяснения, запрашивает документы у третьих лиц. А кто сказал, что компания должна сидеть сложа руки и ждать, пока инспекторы соберут доказательства исключительно против неё?
Например, можно найти людей, которые непосредственно участвовали в спорных хозяйственных операциях. Причём я бы особое внимание обратил на независимых свидетелей. Водителей, перевозивших товар, работников транспортных компаний, сотрудников складов, представителей заказчиков, принимавших выполненные работы.
Предположим, налоговая инспекция утверждает, что строительные материалы от спорного поставщика вообще не поступали, а водитель помнит эту перевозку, у него сохранилась заявка, имеются документы о доставке, сведения о маршруте и получателе груза. Или представитель заказчика подтверждает, что материалы действительно поступили на строительный объект и использовались при выполнении работ. Разве такие сведения не заслуживают внимания? Полагаю, ещё как заслуживают. Причём я бы советовал не ограничиваться устными разговорами. Получите письменные объяснения, выясните, какие документы сохранились у этих людей или организаций.
При определённых обстоятельствах можно обратиться к нотариусу для обеспечения доказательств, в том числе для опроса свидетеля.
И не забываем про один замечательный и очень полезный процессуальный иструмент, что налогоплательщик вправе ходатайствовать перед инспекцией о допросе конкретных лиц, которые действительно располагают сведениями о спорных операциях, так сказать инициировать допрос нужного свидетеля.
Вот только не надо никого уговаривать давать нужные показания. Свидетель должен рассказывать то, что ему действительно известно, а не то, что хотелось бы услышать налогоплательщику. Хотя с подготовкой и с самими допросами можно и нужно работать.
Есть и другие довольно интересные способы.
Например, фото- и видеоматериалы, аудиозаписи, самим инициировать, так сказать, контрольную закупку под видеозапись всего процесса.
Предположим, инспекция утверждает, что поставщик не осуществляет никакой деятельности, не располагает помещениями, оборудованием, работниками и вообще существует исключительно на бумаге. А почему бы не проверить это самостоятельно? Можно посетить действующий офис, склад или производственную площадку контрагента, установить, кто там работает, какие товары имеются, как организованы отгрузки. Зафиксировать увиденное на видео. Или провести обычную реальную закупку товара с документальным оформлением и видеозаписью.
Хотя здесь я бы сделал существенную оговорку.
Если спорная поставка состоялась в 2023 году, то видеозапись, сделанная в 2026-м, сама по себе не доказывает, что поставщик осуществлял аналогичную деятельность тремя годами ранее, но она может помочь опровергнуть утверждение инспекции о том, что организация вообще не способна заниматься соответствующей деятельностью, если налоговый орган распространяет этот вывод и на текущий период в том числе.
А ещё можно получить сведения от арендодателя помещений, перевозчиков, складских операторов, других независимых организаций, которые действительно взаимодействовали с поставщиком в проверяемый период. Вот это уже гораздо интереснее.
Кстати, иногда полезно вспомнить и про нотариуса. Предположим, у поставщика на сайте сохранились фотографии производственных помещений, сведения о выполненных заказах, ассортименте продукции, а в электронной переписке - согласование условий именно вашей сделки. Но ведь завтра сайт могут закрыть, сообщения удалить, а электронные документы окажутся недоступными. Почему бы не обеспечить соответствующие доказательства заранее, пока они ещё существуют?
Разумеется, нотариальный протокол не превращает любую размещённую в интернете информацию в 10%-процентно доказанный факт. Но позволяет надёжнее зафиксировать содержание соответствующих материалов на определённую дату.
И ещё один довольно интересный момент.
В публикациях профильных изданий о массовых претензиях по «бумажному» НДС упоминается возможность исключения компании из числа предполагаемых выгодоприобретателей площадки, если налоговая инспекция признаёт, что определила её ошибочно. То есть даже сама инспекция, оказывается, допускает, что её первоначальные выводы могут быть неправильными.
Ба, ну надо же!
Поэтому я бы советовал не ограничиваться фразой «мы ни в чём не виноваты».
Если имеются доказательства реальных хозяйственных операций, можно подготовить мотивированную письменную позицию, представить относящиеся к спорным сделкам документы и предложить налоговому органу пересмотреть вывод о причастности компании к площадке «бумажного» НДС, и не только «бумажный» НДС, а вообще, причастность в взаимодействую с компаниями-«однодневками».
Причём отдельно попросить сообщить, показать доказательства, какие именно обстоятельства позволили отнести налогоплательщика к предполагаемым выгодоприобретателям.
Потому что одно дело - обнаружить организацию в цепочке поставщиков, и совершенно другое - доказать её участие в фиктивном документообороте.
И напоследок.
Не стоит подменять действительные доказательства красивыми фотографиями, специально подготовленными объяснениями или документами, изготовленными задним числом.
Если хозяйственная операция действительно совершалась, необходимо искать и сохранять следы именно этой операции, а не пытаться создать видимость того, чего никогда не происходило.
Иначе вместо защиты от необоснованных налоговых претензий можно получить совершенно другую историю, причём уже с уголовно-правовыми последствиями.
❖
А что именно налоговая инспекция считает нарушением?
Вот это, на мой взгляд, следующий и один из главных вопросов.
Предположим, компания получила информационное письмо, в котором перечислены контрагенты, налоговые периоды и суммы предполагаемого неправомерного применения вычетов, инспекция сообщает о налоговых разрывах, технических организациях и несформированном источнике для вычета НДС, но ведь всё перечисленное ещё не объясняет, какое именно нарушение совершил налогоплательщик, потому что налоговый орган себя не утруждает открытым доказательств обвинения.
Неужели факт обнаружения технической организации на третьем или четвёртом уровне хозяйственной цепочки автоматически свидетельствует о том, что покупатель участвовал в налоговой схеме? Полагаю, нет.
Поэтому, прежде чем отвечать, я бы попытался выяснить, на чём именно основаны претензии налоговой инспекции. Она считает, что товары вообще не приобретались? Или что товары были, но поставило их совсем другое лицо? А может, инспекция полагает, что налогоплательщик сознательно использовал техническую организацию для оформления документов? Или пока вообще ничего подобного не установлено, а имеются только сведения о налоговых разрывах у других участников цепочки?
Согласитесь, совершенно разные обстоятельства, а значит, и защищаться от них необходимо по-разному, потому что если инспекция утверждает, что товара не было, нужно исследовать фактическое движение и использование товара. Если утверждает, что поставщик не мог исполнить обязательства, необходимо выяснять, каким образом договор исполнялся в действительности. А если налоговый орган считает, что компания знала о фиктивном документообороте, пусть объяснит, на каких обстоятельствах основан такой вывод.
Но, выяснять надо деликатно, чтобы не спровоцировать инспекторов на резкие маневры.
И здесь я бы предложил вспомнить письмо ФНС России от 10.03.2021 № БВ-4-7/3060@ «О практике применения статьи 54.1 Налогового кодекса Российской Федерации». Весьма занимательный и интересный документ. В нём сама налоговая служба рассматривает вопросы установления действительного исполнителя сделки, оценки действий налогоплательщика, обстоятельств выбора контрагента и доказывания умышленного использования формального документооборота. То есть налоговая инспекция должна исследовать конкретные обстоятельства, а не ограничиваться сообщением, что где-то в цепочке обнаружилась техническая организация.
И вот почему об этом полезно напомнить самой инспекции.
❖
Если поставщик нарушил закон, почему отвечать должны мы?
Возможно эта подчасть покажется повтором ранее озвученного, но лучше повториться для запоминания.
Необходимо вернуться к пункту 3 статьи 54.1 НК РФ.
Напомню, нарушение контрагентом налогового законодательства само по себе не может служить самостоятельным основанием для отказа налогоплательщику в уменьшении налоговых обязательств и обратите внимание, это написано не в каком-нибудь научном комментарии и не является личным мнением налогового юриста. Это положение Налогового кодекса. Впрочем, не следует понимать его так, будто наличие реального товара автоматически обеспечивает право на вычет НДС при любых обстоятельствах. Если выяснится, что покупатель сознательно использовал техническую компанию, а документы лишь прикрывали отношения с действительным поставщиком, последствия могут оказаться совсем другими, но ведь это ещё нужно установить.
И здесь я бы обратил внимание на довольно странную, на мой взгляд, ситуацию. Налоговая служба располагает сведениями из деклараций участников хозяйственных цепочек, банковской информацией, данными собственных аналитических систем и результатами мероприятий налогового контроля.
Налогоплательщик ничего подобного не имеет, он не может просто открыть декларацию поставщика своего поставщика и посмотреть, какой НДС тот заявил, кому перечислил деньги и какие нарушения допустил, более того, значительная часть подобных сведений относится к налоговой тайне. И что получается?
Налоговая инспекция видит всю цепочку, обнаруживает в ней подозрительные операции, а налогоплательщику предлагается объяснить, почему неизвестная ему организация не исполнила налоговые обязательства.
Замечательно! Прекрасно! Супер! Но каким образом он должен это сделать?
Я бы советовал не пытаться доказывать то, чего налогоплательщик объективно не может знать.
Не нужно писать в пояснениях, что все участники цепочки добросовестные, исправно платят налоги и никакого отношения к «бумажному» НДС не имеют, хотя я порой такое пишу используя сведения из публичных источников (хотя попытаться выяснить стоит).
Откуда такая уверенность? Вполне возможно, что кто-то из них действительно участвовал в противоправной деятельности. Но какое отношение к этому имеет компания, которая приобретала товар у своего поставщика и не знала о нарушениях других лиц?
Вот это и необходимо выяснять, причём не предположениями, а доказательствами.
❖
А если поставщик оказался технической компанией?
Вот здесь в позу лучше не вставать.
Предположим, налоговая инспекция установила, что непосредственный поставщик не имел сотрудников, собственного транспорта, складских помещений и производственных мощностей. Казалось бы, всё. Договор фиктивный и сделка не реальная. Но почему? Разве торговая организация обязательно должна иметь собственный автопарк, складской комплекс и несколько десятков работников? Она вполне могла приобрести товар у производителя, привлечь перевозчика и организовать поставку непосредственно покупателю. И в таком случае отсутствие собственного склада или транспорта ещё не означает, что поставки не было.
Другое дело, если выяснится, что организация вообще не участвовала в хозяйственной операции, не распоряжалась товаром, не заключала договоров с действительными исполнителями, а её документы использовались исключительно для создания видимости поставки, вот тогда ситуация становится значительно серьёзнее.
Поэтому необходимо исследовать не формальное отсутствие у поставщика имущества, а его действительную роль в исполнении обязательств. Кто согласовывал условия договора, кто принимал заказы, кому предъявлялись претензии по качеству или срокам поставки, кто организовывал доставку, с кем взаимодействовали сотрудники покупателя? И, что особенно важно, какие обстоятельства были известны самому налогоплательщику на момент заключения и исполнения договора? Потому что, если компания действительно взаимодействовала с поставщиком, который самостоятельно организовал исполнение своих обязательств, а покупатель сам договаривался с фактическим продавцом, а документы по каким-то причинам оформлял через третью организацию, тут уже другая ситуация.
Причём именно здесь нередко проходит граница между добросовестной хозяйственной деятельностью и сознательным использованием фиктивного документооборота и если в первом случае необходимо последовательно защищать реальность сделки и правомерность вычетов, то во втором уже придётся разбираться с действительным содержанием хозяйственных отношений и возможностью определения реальных налоговых обязательств.
А это, согласитесь, совсем другая история.
❖
Не надо оценивать контрагента задним числом
Ещё одно обстоятельство, на которое я бы обратил особое внимание.
Предположим, договор заключили в 2023 году. На тот момент поставщик вёл хозяйственную деятельность, имел необходимые ресурсы или привлекал исполнителей, выполнял договорные обязательства, а в 2026 году выяснилось, что он связан с площадкой «бумажного» НДС.
И налоговая инспекция начинает оценивать сделку 2023 года с учётом обстоятельств, установленных спустя три года. Но позвольте! Откуда налогоплательщик в 2023 году должен был знать то, что сама налоговая служба установила только в 2026-м?
Разумеется, позднее обнаруженные документы, переписка или показания могут свидетельствовать о том, что определённые обстоятельства существовали и раньше, но это необходимо доказать.
Нельзя автоматически переносить нынешнее состояние организации в прошлое и утверждать, что покупатель должен был обо всём догадаться ещё при заключении договора.
Поэтому я бы отдельно исследовал обстоятельства выбора контрагента именно на тот момент, когда совершалась сделка, а именно, какие сведения о нём имелись, а как стороны познакомились и почему согласовали именно такие условия, а был ли у компании опыт аналогичных поставок, как исполнялись предыдущие договоры?
Причём искусственно создавать задним числом документы о проверке контрагента, которых в действительности никогда не существовало, это очень сомнительная идея, которая, к сожалению, подтверждена судебной практикой, хотя я лично с этим и с такой практикой категорически не согласен.
Гораздо полезнее восстановить реальные обстоятельства, которые можно подтвердить сохранившимися документами, перепиской и другими объективными сведениями.
❖
Как же отвечать на письмо налоговой инспекции?
Теперь, пожалуй, к самому практическому вопросу.
Предположим, документы изучены, обстоятельства сделки восстановлены, а налогоплательщик действительно не усматривает оснований для отказа от вычетов.
Что писать?
Я бы начал с того, что компания не согласна с выводами о неправомерном применении налоговых вычетов, но одного "несогласия", разумеется, недостаточно. Далее необходимо последовательно изложить обстоятельства конкретных хозяйственных операций.
Когда и с кем заключён договор, что приобреталось, каким образом исполнялись обязательства, какие документы оформлялись, как производилась оплата и где использовались приобретённые товары, работы или услуги. Причём не нужно пересказывать всю хозяйственную деятельность предприятия за несколько лет.
Инспекция предъявляет претензии по конкретным операциям? Вот о них и следует говорить. Затем необходимо объяснить, почему сведения о предполагаемых нарушениях других участников цепочки не доказывают неправомерность действий самого налогоплательщика.
И здесь я бы сослался на пункт 3 статьи 54.1 НК РФ. Если налоговый орган полагает, что компания участвовала в фиктивном документообороте, необходимо предложить конкретизировать, какие обстоятельства свидетельствуют об этом.
Например, имеются ли сведения о согласовании фиктивных документов, управлении техническими организациями, возврате денежных средств, взаимодействии с организаторами площадки или осведомлённости о противоправной деятельности. Разумеется, перечислять подобные обстоятельства имеет смысл применительно к содержанию полученного письма, а не механически включать их в любое объяснение.
И ещё одно.
Я бы обязательно отделял установленные факты от предположений инспекции, потому что иногда в одном письме можно встретить сведения о реальных хозяйственных операциях, результаты аналитической обработки данных и выводы о предполагаемой причастности налогоплательщика к схеме, а читается всё это так, будто налоговое правонарушение уже доказано.
Нет.
Наличие налогового разрыва, подозрительной организации или сведений из уголовного дела ещё не означает автоматической доказанности нарушения конкретным покупателем. И это следует четко, прямо, не двусмысленно обозначать в письменной позиции, но при этом не нужно требовать от инспекции невозможного. Налоговый орган не обязан по одному лишь запросу компании раскрыть все свои внутренние аналитические материалы, а вот попросить конкретизировать основания претензий и указать, какие обстоятельства опровергают представленные налогоплательщиком доказательства, вполне разумно. Пусть ответит, желательно письменно, но шансы на подробности весьма скромные.
Ведь устные объяснения инспектора о том, что «программа всё показала», для полноценной защиты малопригодны.
❖
А если инспекция требует представить документы?
Здесь сделаем небольшое отступление. Ведь мы обсуждаем не только информационные письма, но и требования налоговых органов.
И вот тут необходимо помнить, что обычное предложение добровольно уточнить декларацию и законное требование о представлении документов, это совершенно разные вещи. Если инспекция направила требование на основании Налогового кодекса, его необходимо внимательно изучить и исполнить в предусмотренном порядке, обязательно исполнить, даже если вы не собираете ничего предоставлять, отвечать обязательно. Причём проверить, какие именно документы запрашиваются, в рамках какого мероприятия налогового контроля и относятся ли они к обстоятельствам, которые инспекция вправе исследовать.
Особенно это важно при применении статьи 93.1 НК РФ, полномочия которой раздули до безобразия. Но не нужно превращать ответ на конкретное требование в добровольную передачу всего бухгалтерского, юридического и технических архивной, потому что законная обязанность представить определённые документы не означает обязанности без разбора отправлять инспекции всё, что имеется в распоряжении компании.
Чем больше лишних документов передадите налоговому органу, тем больше вопросов может возникнуть у инспекторов. И бог знает, к каким выводам они в результате придут. Ведь далеко не все налоговые инспекторы имеют представление о том, как в действительности устроен бизнес, как работают производство, торговля и другие хозяйственные процессы. А иногда, судя по содержанию актов налоговых проверок, складывается впечатление, что они вообще слабо или вообще не представляют себе, как всё это работает, да и Налоговый Кодекс никогда не открывали, чего уж там говорить про Гражданский Кодекс и про деловой обычный (чуждые слова для инспектора).
И наоборот, нельзя просто отказаться от представления документов на том основании, что налогоплательщик считает себя добросовестным. За неисполнение законного требования предусмотрена самостоятельная ответственность.
Поэтому здесь я бы действовал внимательно и без лишних эмоций.
❖
Чего я категорически не советовал бы писать
А вот теперь несколько слов о формулировках, которые могут серьёзно осложнить защиту.
Предположим, налогоплательщик получает письмо и в ответ пишет: «Да, возможно, наш поставщик был технической организацией, но товар мы действительно получили».
Казалось бы, налогоплательщик всего лишь пытается объяснить ситуацию, но зачем он вообще допускает технический характер своего поставщика, если соответствующие обстоятельства не установлены?
Или другой вариант: «Мы не знали, что участвуем в схеме по незаконному возмещению НДС». Позвольте, а кто установил, что компания вообще участвовала в какой-либо схеме?
Получается, налогоплательщик сам использовал формулировку, из которой можно сделать вывод о его участии в противоправной деятельности, пусть и без соответствующей осведомлённости, а потом попробуй объясни, что имелось в виду совершенно другое.
Я бы крайне внимательно относился не только к представленным документам, но и к каждому существенному утверждению в пояснениях.
Не нужно признавать обстоятельства, которые не установлены, не нужно предполагать за инспекцию, и не нужно подтверждать нарушения других организаций, о которых налогоплательщик не располагает достоверными сведениями и уж тем более не следует писать, что компания согласна добровольно исключить налоговые вычеты, если для этого не установлено законных оснований.
При этом я вовсе не предлагаю скрывать факты или давать недостоверные пояснения, наоборот, позиция должна основываться на том, что действительно происходило. Просто необходимо понимать, что каждое письменное объяснение впоследствии может стать частью доказательственной базы налогового органа.
И чем серьёзнее предполагаемые доначисления, тем внимательнее следует относиться к подобным документам.
❖
А если предложат добровольно уточниться?
Возвращаемся к самому неприятному.
Налоговая инспекция предлагает добровольно представить уточнённые декларации и исключить спорные вычеты, причём иногда довольно настойчиво и у налогоплательщика возникает вполне понятное желание, заплатить и избавиться от всех этих неприятностей.
Особенно если речь идёт о компании, руководитель которой раньше вообще не сталкивался с серьёзными налоговыми спорами.
Но я бы предложил сначала посмотреть, что именно мы собираемся исправлять. Ошибку, которую действительно допустили? Или декларацию, которую налоговая инспекция считает неправильной, пока не доказав соответствующие обстоятельства? Это совершенно разные вещи.
Скажу больше, как только вы уточнитесь, и совершенно неважно, реальная была сделка или нет, нормальный контрагент или техничка, практически наверняка «прилетят» новые требования и вызовы по другим контрагентам, потому что, как говорится, аппетит приходит во время еды. Налоговый орган, почуяв, что налогоплательщик не в состоянии или нежелании защищаться, вполне может рассудить: а чего бы его ещё не обобрать, если он и сам на всё согласен?
Статья 81 НК РФ обязывает налогоплательщика представить уточнённую декларацию при обнаружении ошибок, приведших к занижению налога, но она не обязывает соглашаться с любым предположением инспектора, поэтому, если хозяйственные операции реальны, вычеты заявлены правомерно, а претензии основаны исключительно на нарушениях других организаций, зачем добровольно исключать эти вычеты? Только потому, что инспекция обещает в противном случае назначить выездную налоговую проверку?
Но ведь назначение проверки ещё не свидетельствует о совершении налогового правонарушения, а вот добровольное уменьшение ранее заявленных вычетов вполне способно повлечь реальные налоговые обязательства, причём если впоследствии выяснится, что компания поспешила отказаться от законных вычетов, исправлять собственную поспешность может оказаться значительно сложнее.
Поэтому я бы не советовал принимать подобные решения исключительно под впечатлением от письма или разговора с инспектором, сначала документы, затем анализ обстоятельств, оценка налоговых и возможных уголовно-правовых рисков и только после этого решение.
Причём здесь необходимо учитывать ещё одно обстоятельство, если компания действительно использовала фиктивные документы, стратегия защиты будет иной и делать вид, что все хозяйственные операции были реальными, когда фактические обстоятельства свидетельствуют об обратном, я бы не советовал.
Но об этой категории налогоплательщиков мы уже подробно поговорили в первой главе.
Сейчас речь о тех, кому претензии действительно прилетели рикошетом
❖
А если налоговая всё равно не согласится?
Как говорится: «На то он и налоговый орган, чтобы не соглашаться».
Среди некоторых коллег даже ходит такое выражение: «Налоговый орган всех налогоплательщиков, занимающихся бизнесом, считает жуликами». Ну, наверное, кроме своих и тех, кто заносит.
Впрочем, последнее, разумеется, не утверждение, а довольно злая ирония. Хотя, согласитесь, само появление подобных выражений в профессиональной среде и поведение сотрудников налоговой службы уже о многом говорит.
Продолжим.
Вполне возможная ситуация, компания представила документы, объяснила обстоятельства совершения сделок, изложила свою позицию, но инспекция продолжает настаивать на неправомерности вычетов.
И-и-и-и, и что дальше?
Я бы прежде всего сохранял всю переписку с налоговым органом, полученные документы, направленные пояснения и подтверждения их представления. Причём особое внимание уделял бы тому, как меняется позиция инспекции. Сначала налогоплательщику сообщают о налоговом разрыве, потом начинают утверждать, что поставщик не имел необходимых ресурсов, затем выясняется, что инспекция вообще сомневается в реальности исполнения договора, а ещё позднее появляется предположение о согласованности действий налогоплательщика с техническими организациями.
А вот тут возникает вполне закономерный вопрос. Какие именно обстоятельства действительно установлены, а какие появились уже в процессе формирования обвинительной позиции?
Разумеется, налоговый орган вправе собирать дополнительные доказательства и уточнять свои выводы в рамках предусмотренных законом процедур, но ведь и налогоплательщик должен понимать, от каких конкретно претензий ему приходится защищаться. И если впоследствии будет назначена выездная проверка, вся первоначальная переписка может приобрести существенное значение, особенно когда инспекция начнёт ссылаться на обстоятельства, которые ранее вообще не назывались, или проигнорирует уже представленные доказательства.
Поэтому я бы не воспринимал ответ на информационное письмо как формальность, которая нужна исключительно для того, чтобы инспектор поставил отметку о проведённой работе. Иногда именно с такого ответа начинается полноценная защита налогоплательщика, а иногда, к сожалению, с неосторожного ответа начинаются его серьёзные проблемы.
В налоговых спорах далеко не всегда достаточно собрать большой комплект документов и уверенно заявить, что компания ничего не нарушала, еще необходимо понимать, какие именно обстоятельства подлежат доказыванию, какие сведения уже имеются у налогового органа, насколько убедительно документы подтверждают хозяйственные операции и какие противоречия может использовать инспекция.
Причём иногда анализ первоначальных претензий позволяет обнаружить, что налоговый орган неправильно определил действительного участника сделки, не исследовал обстоятельства поставки или сделал вывод о причастности компании к схеме исключительно на основании сведений о других организациях и вот это уже реальные основания для защиты, а не общие рассуждения о том, какой замечательный и добросовестный налогоплательщик попал под подозрение. Потому что в конечном итоге, защищать приходится не репутацию в абстрактном смысле, а конкретные хозяйственные операции, налоговые вычеты и деньги предприятия и желательно делать это до того, как инспекция примет решение о многомиллионных доначислениях.
А теперь от теории переходим к практике.

─── ◇ ───
Часть 9. История из моей практики: налоговая, ФСБ, прокуратура и «бумажный» НДС. Три вызова в налоговую. Виновного назначили, осталось доказать, в чём он виноват
В предыдущей части мы разбирались, как защищаться от налоговых претензий, прилетевших рикошетом из-за чужого «бумажного» НДС. А теперь расскажу, как это происходит в действительности. История из моей практики, причём ещё не законченная.
Название налогоплательщика и его контрагентов раскрывать не буду. А вот названия инспекций оставлю, считаю, что именно действия государственных органов в данном случае и представляют особый интерес.
Компания занимается поставками электротехнического, промышленного и другого оборудования. Приобретённая продукция используется для исполнения обязательств перед заказчиками, в том числе по государственным контрактам. Закупки, расчёты, движение товаров, документы - всё это обычная хозяйственная деятельность, которую компания подтверждает первичными и другими материалами. И вдруг выясняется, что некоторые поставщики попали в поле зрения налоговых органов в связи с предполагаемыми площадками «бумажного» НДС.
❖
А ведь это началось не вчера
Сразу оговорюсь, о контрагентах, которые затем появились в уведомлениях 2026 года, налоговые органы интересовались и раньше. Компания представляла документы и пояснения; некоторые ответы направлялись по поручениям инспекций других регионов.
Была и более ранняя история с комиссией в ИФНС России № 13 по г. Москве в июле 2024 года, хотя она касалась другого набора контрагентов и не должна смешиваться с нынешними претензиями по статье 173.3 УК РФ.
То есть налогоплательщик и до событий лета 2026 года был знаком с интересом инспекции к своим поставщикам. Однако в новой истории появился другой акцент, теперь упоминаются преступная площадка, Следственный комитет, ФСБ и Генеральная прокуратура. И, конечно, предложение добровольно отказаться от вычетов.
❖
Первый вызов. Генпрокуратура, ФСБ, уголовное дело - и 6,75 миллиона рублей
1 июля 2026 года ИФНС России № 13 по г. Москве направила уведомление о вызове на 14 июля.
Начало документа производит впечатление. ФНС, как указано в уведомлении, совместно с Генеральной прокуратурой, ФСБ, МВД и Следственным комитетом пресекает деятельность организованной группы, продающей заведомо подложные счета-фактуры и налоговые декларации. В отношении организаторов возбуждено уголовное дело по статье 173.3 УК РФ.
А потом инспекция сообщает о вычетах компании по счетам-фактурам двух поставщиков. Общая сумма 6 745 857 рублей.
И вот здесь мне особенно понравилась формулировка: вычеты заявлены «по таким счетам-фактурам». Каким именно «таким»? Составленным преступной площадкой? Полученным от компаний, связанных с ней? Или просто отвечающим признакам, которые инспекция считает подозрительными? Из уведомления этого не следует.
Ещё интереснее основание вызова, компания не представила уточнённые декларации. Получается, налоговый орган уже ожидал исправления налоговых обязательств, хотя вопрос о неправомерности конкретных вычетов ещё требовал исследования.


14 июля состоялось заседание рабочей группы. Протокол № 26 фиксирует, что инспекция предъявила схемы предполагаемой минимизации налоговых обязательств, сослалась на статью 54.1 НК РФ и возможность выездной проверки. А затем предложила добровольно исключить вычеты, уточнить декларации по НДС и налогу на прибыль и уплатить налоги и пени до 21 июля. «Общая сумма несформированного источника вычетов по НДС за указанные периоды составила 6 745 857 руб.». Инспекция указывает, что сделки с поставщиками «можно трактовать» как не отвечающие условиям статьи 54.1 НК РФ, и предупреждает о возможности выездной проверки. В завершение предложено добровольно представить уточнённые декларации по НДС и налогу на прибыль, уплатить налоги и пени до 21 июля 2026 года. Названия организаций и реквизиты исключены.


Обратите внимание на оборот из протокола: сделки «можно трактовать» как не отвечающие требованиям статьи 54.1 НК РФ. Но ведь «можно трактовать» и «нарушение доказано».
Поэтому мы не стали исправлять декларации лишь потому, что инспекция этого захотела. В письменных пояснениях компания указала, что не признаёт недоимку или неправомерность вычетов, и представила документы, позволяющие проследить хозяйственные операции: договоры, счета-фактуры, документы о движении и использовании оборудования, материалы по исполнению обязательств перед заказчиками, сведения об отражении реализации поставщиками.
Причём в ответе речь шла не о том, что у всех участников цепочки безупречная репутация. Кто и как платил налоги на третьем или четвёртом звене, наш налогоплательщик знать не обязан и зачастую объективно не может. Мы показывали другое, что именно приобреталось, для чего и как это использовалось.
НАШ ОТВЕТ НА ПРОТОКОЛ ОТ 14.07.2026 — ВЫДЕРЖКА
«Настоящий ответ не является признанием наличия недоимки, неправомерности налоговых вычетов либо обязанности представить уточненные налоговые декларации». В ответе представлены договоры и первичные документы, сведения о движении и использовании товара при исполнении договоров с заказчиками, документы поставщиков и книги продаж. Наименования сторон исключены.

❖
Вторая комиссия. Уже в здании МВД, а сумма стала больше
10 августа 2026 года состоялось ещё одно заседание рабочей группы той же ИФНС № 13 по г. Москве. На этот раз в помещении УВД по САО ГУ МВД России по г. Москве.
Для ясности, сотрудник полиции, находившийся в кабинете, вышел, оставив представителей налогоплательщика наедине с инспекторами ИФНС № 13 по г. Москве.
И вот здесь у меня возникает вполне закономерный вопрос, а зачем вообще понадобилось вызывать налогоплательщика в здание МВД?
Что мешало провести обычную налоговую комиссию в самой инспекции? Тем более что никаких следственных действий в отношении налогоплательщика там не проводилось, а сотрудник полиции в обсуждении претензий не участвовал.
У меня сложилось впечатление, что всё это было организовано исключительно ради психологического давления. Одно дело, получить вызов в налоговую инспекцию, и совсем другое, оказаться в здании МВД, предварительно прочитав в уведомлении про ФСБ, прокуратуру, Следственный комитет и уголовное дело по статье 173.3 УК РФ.
Согласитесь, антураж соответствующий. Вот только какое отношение он имеет к доказательствам налогового правонарушения?
И самое интересное, что вместо доказательств фиктивности конкретных хозяйственных операций нам снова рассказывали о неблагонадёжности контрагентов.
У одной из организаций, например, в ЕГРЮЛ появились сведения о недостоверности. Насколько я понимаю, речь шла об отказе руководителя, который одновременно являлся учредителем, от причастности к деятельности компании.
Но позвольте, на момент совершения спорных сделок организация существовала, осуществляла деятельность, а сведения о недостоверности появились позднее.
И почему теперь налогоплательщик должен отвечать за то, что спустя какое-то время руководитель его поставщика от чего-то отказался?
Мало ли какие обстоятельства могли к этому привести. Может быть, между участниками возник конфликт. Может быть, у руководителя появились собственные проблемы с налоговыми или правоохранительными органами. А может, на него просто надавили и добились нужного отказа от компании.
И ведь такой вариант тоже исключать нельзя. Мы же не знаем, в каких условиях его опрашивали или допрашивали, кто присутствовал, что ему говорили и чем, возможно, пугали. Не исключено, что поставили перед выбором: либо признаёшь, что никакого отношения к компании не имеешь, либо проблемы будут уже у тебя самого.
И вот после этого возникает документ, которым налоговая инспекция пытается поставить под сомнение вполне реальные хозяйственные операции другого налогоплательщика.
Но позвольте, даже если руководитель действительно отказался от компании, каким образом это доказывает, что несколько лет назад она не поставляла товары? И почему последствия этого отказа должен нести покупатель, который заключал договор с действующей организацией?
Тем более когда обстоятельства получения такого отказа неизвестны, а предъявленный инспекторами протокол сам по себе вызывает серьёзные вопросы, об этом ниже.
И вот что получается.
Налоговая инспекция вызывает компанию в помещение МВД, ссылается на уголовное дело, предъявляет сомнительные документы и предлагает добровольно отказаться от многомиллионных налоговых вычетов.
При этом в предъявленных нам материалах я так и не увидел доказательств того, что конкретные товары не поставлялись, документы были фиктивными, а налогоплательщик участвовал в какой-либо противоправной схеме.
На мой взгляд, здесь налоговая инспекция пыталась компенсировать недостаток доказательств психологическим давлением на налогоплательщика. Иначе зачем понадобилось проводить обычную налоговую комиссию в помещении МВД, предварительно напугав компанию упоминаниями ФСБ, прокуратуры, Следственного комитета и уголовного дела?
Причём самое интересное, что всё это происходило при отсутствии в предъявленных нам материалах конкретных доказательств фиктивности хозяйственных операций. Вместо них - подозрительные контрагенты, ссылки на уголовное дело против третьих лиц и предложение добровольно отказаться от многомиллионных налоговых вычетов.
И я считаю такую практику недопустимой. Полномочия налоговых и правоохранительных органов предоставлены им для установления действительных нарушений закона, а не для создания обстановки, в которой налогоплательщику проще согласиться с необоснованными претензиями, чем продолжать защищать свои права.
И если это так, то перед нами уже вопрос не только о правомерности налоговых претензий, но и о пределах полномочий налоговых органов, а также о том, какую роль в подобных мероприятиях должны играть правоохранительные органы.
Продолжим.
Само место проведения встречи, в недрах МВД, согласитесь, уже создаёт вполне определённый антураж, особенно когда налоговики начинают разговор с прокуратуры, ФСБ и уголовного дела.
Протокол № 46 от 10 августа примечателен ещё и цифрами. К прежним 6 745 857 рублям инспекция добавила новые предполагаемые риски по другим контрагентам и периодам. Общая сумма заявленных рисков по НДС составила уже 11 688 856 рублей.


Почти двенадцать миллионов. И снова предложение добровольно уточнить декларации, на этот раз до 17 августа.
А что произошло за прошедший месяц? Установлены новые обстоятельства конкретных поставок? Обнаружены доказательства участия покупателя в фиктивном документообороте? Или аналитическая система просто показала дополнительные связи? Или налоговый орган решил сыграть по-крупному? Может, суммы предъявленных претензий по двум контрагентам оказалось недостаточно для назначения выездной проверки и решили придумать, как говорит моя дочка, ещё «чучунечку» - добавить побольше контрагентов для веса?
Из текста протокола ответ на эти вопросы получить трудно.
❖
На первой странице мужчина, дальше - женщина. Так кого допрашивали?
Именно на этой встрече, инспекторы предъявили ещё один документ, который пытались использовать как подтверждение отказа руководителя одного из поставщиков от деятельности своей организации и как следствие, по утверждениям инспекторов, протокол подтверждающий основания для отказа в вычетах по НДС.
Выглядел он, мягко говоря, странно. На титульном листе были указаны данные директора - мужчины, причём подписей на нём не было. А дальше ответы в протоколе излагались от имени женщины.
Еще обращу внимание, «отказной» протокол был от лица директора, где якобы этот директор отказывается от управления компанией, а запись в ЕГРЮЛ о недостоверности и по директору и по учредителю.
Согласитесь, занимательная история. Кто тогда давал объяснения? Мужчина, указанный на титульном листе, или женщина, от имени которой составлен основной текст? И кто проверял документ, прежде чем использовать его против другого налогоплательщика?
Я не стану утверждать, что факт подделки уже установлен. Для такого вывода необходимо исследовать сам документ, его происхождение и подлинность. Но предъявление материала с подобными противоречиями как убедительного доказательства, по меньшей мере, вызывает серьёзные вопросы.
Сам протокол предполагаемого допроса опубликовать не получается, так как копию протокола не дали, дав только ознакомиться.
После августовской комиссии компания вновь представила развёрнутую письменную позицию. Мы возразили против переноса налоговых рисков третьих лиц на покупателя, указали на отсутствие в протоколе доказательств согласованных действий, фиктивности конкретных поставок и получения денег обратно. Отдельно обратили внимание, что протокол рабочей группы не заменяет решение по результатам налоговой проверки и сам по себе не создаёт обязанности уточнять декларации.
НАШИ ПОЯСНЕНИЯ И ВОЗРАЖЕНИЯ ПОСЛЕ КОМИССИИ 10.08.2026 — ВЫДЕРЖКА
«Выводы основаны преимущественно на оценке деятельности отдельных контрагентов [...], а не на исследовании фактических обстоятельств совершения конкретных хозяйственных операций». В пояснениях отдельно оспаривается перенос подозрений в отношении третьих лиц на налогоплательщика и указывается, что протокол рабочей группы не равнозначен решению по результатам налоговой проверки.

❖
Третий вызов. Теперь уже славный город Владимир
Казалось бы, после двух московских комиссий и объёмных письменных пояснений можно наконец разобраться с представленными доказательствами. Но 16 октября 2026 года компания получила уведомление № 6546 уже от УФНС России по Владимирской области, с вызовом на 29 октября.
Владимирское управление указало, что уполномочено проводить мероприятия налогового контроля по экстерриториальному принципу. Дальше, снова упоминание совместной работы с Генпрокуратурой, ФСБ, МВД и Следственным комитетом, снова площадка и уголовное дело по статье 173.3 УК РФ. На этот раз речь шла о четырёх контрагентах, отношения с которыми уже фигурировали в предыдущем взаимодействии с налоговыми органами.


По результатам состоявшейся налоговой комиссии, был составлен протокол во Владимире был оформлен от руки. Ничего против рукописных протоколов я не имею. Дело ведь не в наличии принтера. Но содержательно разговора как таковой не состоялось, всё свелось к предложению представить документы по названным контрагентам вообще - не по индивидуализированным сделкам, а по взаимоотношениям в целом, без ясного ограничения предмета и периодов.
Вот тут уже хочется спросить, а какие именно хозяйственные операции вызывают сомнения? Какие обстоятельства остались невыясненными после прежних ответов? И почему для получения документов, если они действительно необходимы, нельзя использовать предусмотренный НК РФ порядок истребования с конкретным предметом запроса? И почему налоговый орган имея общую документальную базу, почему налоговый орган Владимирской области не может получить документы из общей базы или они не имеют доступа.
Само уведомление по подпункту 4 пункта 1 статьи 31 НК РФ - это вызов для дачи пояснений (мероприятия налогового контроля не указаны не были, а это уже нарушение), а не требование о представлении документов по статьям 93 или 93.1 НК РФ. И смешивать эти инструменты нельзя.
ПОЯСНЕНИЯ В УФНС РОССИИ ПО ВЛАДИМИРСКОЙ ОБЛАСТИ ОТ 29.10.2026 — ВЫДЕРЖКА
В письменной позиции перечислены ранее направленные требования и ответы за 2024–2025 годы. Отмечено, что «настоящее уведомление направлено для дачи пояснений [...] и не является требованием о представлении документов в порядке статей 93 или 93.1 НК РФ». Поэтому ранее представленные документы повторно не прилагались.

❖
Сколько раз нужно представить одно и то же?
В письменной позиции от 29 октября я отдельно перечислили предыдущие требования и ответы по поставщикам, включая обращения ещё за 2024-2025 годы, и указали, что документы и пояснения уже находятся в распоряжении налоговых органов.
Здесь, конечно, нельзя утверждать, что налоговая служба вообще не вправе повторно обращаться к компании. Возможны разные мероприятия контроля, новые обстоятельства и законные исключения из ограничений на повторное истребование документов. Но если инспекции уже получали конкретные материалы, полезно хотя бы объяснить, каких именно сведений теперь не хватает.
В ответе мы напомнили также о пункте 5 статьи 93 НК РФ и о том, что уведомление о вызове не заменяет процессуальное требование документов. Поэтому заново прикладывать весь ранее переданный архив к письменным пояснениям по октябрьскому уведомлению компания не стала.
❖
И вот какой вопрос меня не оставляет
Перед нами три вызова в течение 2026 года, две московские комиссии, одна из которых почему-то проходила в помещении МВД, увеличение предполагаемых налоговых рисков с 6,75 до 11,69 млн рублей, ссылки на уголовное дело и целый перечень правоохранительных органов. А затем ещё и подключение налогового управления из другого региона, которое вновь заинтересовалось хозяйственными операциями, по которым ранее уже представлялись документы и пояснения.
Разумеется, уголовное дело в отношении организаторов площадки «бумажного» НДС обстоятельство серьёзное. Если кто-то действительно покупал фиктивные счета-фактуры, с этим необходимо разбираться. Но какое отношение всё это имеет к налогоплательщику, который приобретал реальные товары, рассчитывался с поставщиками и исполнял обязательства перед своими заказчиками?
Из представленных нам документов пока следует, что налоговые органы прежде всего заинтересованы в неблагонадёжности контрагентов. Причём зачастую неблагонадёжности, которая обнаружилась спустя годы после совершения хозяйственных операций.
Но где доказательства фиктивности самих сделок? Где доказательства участия налогоплательщика в незаконном документообороте? Почему вместо исследования конкретных обстоятельств поставок предлагается добровольно отказаться от многомиллионных вычетов?
И ещё один вопрос, пожалуй, более неприятный.
А кто вообще отвечает за достоверность сведений, которые налоговые инспекторы включают в свои претензии и протоколы так называемых налоговых комиссий?
Получается весьма удобная для налогового органа конструкция. Самостоятельной процедуры налоговой комиссии Налоговый кодекс не предусматривает, протокол не является решением о доначислении налогов, содержащиеся в нём обвинительные выводы зачастую невозможно обжаловать отдельно, зато использовать их для давления на налогоплательщика и побуждения к «добровольному» отказу от многомиллионных вычетов пожалуйста. А теперь такие протоколы стали «всплывать» в налоговых спорах.
А кто ответит за недостоверные сведения, если они впоследствии окажутся ложными? Или отсутствие полноценной процедуры означает ещё и отсутствие ответственности за содержание таких документов?
Ведь одно дело ошибиться в оценке доказательства и совершенно другое внести в протокол налоговой комиссии, а затем, пойдём дальше, в акт и решение по налоговой проверке сведения, которые заведомо не соответствуют действительности, и использовать их для обоснования налоговых доначислений.
Среди юристов на этот счёт существуют разные мнения.
Одни считают, что добиться привлечения налогового инспектора к уголовной ответственности за подобные действия практически невозможно. Ведь всегда можно сослаться на ошибку, неправильную оценку документов, сведения из информационных систем ФНС или собственное понимание обстоятельств дела. А доказать умысел конкретного должностного лица, особенно когда речь идёт о содержании налогового акта или протокола, чрезвычайно сложно.
Тем более в условиях, когда налоговые составы арбитражных судов зачастую занимают практически бескомпромиссную позицию в поддержку налоговых органов, порой оставляя без должной оценки даже очевидные противоречия в доказательствах и процессуальные нарушения. И если добиться объективной оценки действий инспектора непросто даже в налоговом споре, то что уж говорить о перспективах привлечения его к уголовной ответственности?
И с этой позицией я во многом согласен. Признание решения инспекции незаконным ещё не означает, что её сотрудники совершили преступление. Даже грубая ошибка, как бы дорого она ни обошлась налогоплательщику, сама по себе не доказывает преступного умысла.
Но существует и другая точка зрения.
При определённых обстоятельствах действия должностного лица налогового органа могут содержать признаки служебного подлога, предусмотренного статьёй 292 УК РФ. Особенно когда речь идёт не о спорной оценке доказательств, а о сознательном внесении заведомо ложных сведений в официальные документы.
И с этим мнением я тоже согласен.
Разумеется, для уголовной ответственности недостаточно обнаружить ошибку в протоколе или акте налоговой проверки. Необходимо установить все признаки соответствующего состава преступления, включая заведомую ложность внесённых сведений, умысел, корыстную или иную личную заинтересованность должностного лица. Да и вопрос о том, является ли конкретный документ предметом служебного подлога, требует самостоятельной правовой оценки.
Но ведь и налоговый инспектор не освобождён от обязанности соблюдать закон только потому, что действует от имени государства.
И здесь возникает ещё один интересный вопрос, что происходит, когда налогоплательщик представляет письменные возражения, указывает на конкретные недостоверные сведения, прикладывает подтверждающие документы, а инспекция продолжает воспроизводить прежние утверждения?
Например, налоговый орган указывает на отсутствие у контрагента основных средств, делая из этого вывод о невозможности осуществления реальной хозяйственной деятельности. Но позвольте, разве отсутствие собственного имущества означает, что организация не могла арендовать помещения, оборудование, пользоваться услугами сторонних организаций или приобретать товары для последующей перепродажи? И с каких пор наличие собственных основных средств стало обязательным условием осуществления предпринимательской деятельности?
Или инспекция утверждает, что контрагент не представил документы по требованию, хотя налогоплательщик приводит реквизиты ранее направленных ответов, представляет описи документов и квитанции об их приёме самой ФНС.
Проверяющие ссылаются на недостоверность сведений об учредителе в ЕГРЮЛ, а соответствующей записи в реестре вообще нет. Либо используют сведения о численности работников за 2025 год, хотя спорные хозяйственные операции совершались в 2023 году, когда сотрудников было значительно больше.
Это не вымышленные примеры. Подобные обстоятельства встречаются в реальных налоговых спорах и отражаются в письменных возражениях налогоплательщиков.
И значительную часть этих обстоятельств налоговый орган способен проверить по собственным информационным ресурсам, но вместо этого недостоверные сведения или сведения, не относящиеся к спорным налоговым периодам, оказываются в протоколах и используются для обоснования претензий.
А дальше эта информация может пойти наверх - руководству инспекции, в вышестоящий налоговый орган, в материалы предпроверочного анализа, где уже будет рассматриваться вопрос о назначении выездной налоговой проверки.
И здесь я бы не исключал ещё одну, куда более неприятную причину появления подобных сведений.
А что, если отдельные инспекторы вовсе не ошибаются, а просто стараются угодить своему руководству и вышестоящему налоговому органу?
Ведь результаты работы необходимо как-то показывать. И, согласитесь, сообщение о выявленных сомнительных операциях на десятки миллионов рублей может выглядеть гораздо привлекательнее, чем доклад о том, что налогоплательщик представил документы, хозяйственные операции подтвердились, а первоначальные подозрения оказались необоснованными.
В первом случае - выявленные риски, предполагаемые доначисления, перспективы выездной проверки. Во втором - проделанная работа, которая не принесла бюджету дополнительных поступлений.
Вот и возникает соблазн приукрасить результаты налогового контроля. Отсутствие собственного имущества представить как невозможность ведения деятельности. Последующие изменения в ЕГРЮЛ, как доказательство фиктивности сделок, совершённых несколькими годами ранее. Представленные документы, как непредставленные. А предположения аналитической системы, как уже установленные нарушения.
И не исключено, что всё это делается не столько ради самого налогового инспектора, сколько ради желания выслужиться перед руководством, продемонстрировать результативность своего подразделения и убедить вышестоящий налоговый орган в необходимости назначения ВНП.
Причём совершенно необязательно, чтобы руководство давало прямые указания искажать сведения. Иногда достаточно создать такие условия, при которых инспектор начинает понимать, от него ждут выявленных нарушений, крупных сумм предполагаемых доначислений и оснований для дальнейших проверок. А сообщение об отсутствии нарушений вряд ли произведёт столь же благоприятное впечатление.
Разумеется, это возможное объяснение подобной практики, а не установленный мотив действий конкретных инспекторов, но ведь если такая заинтересованность действительно существует, возникает уже системная проблема. Инспектор стремится показать результат своему начальнику, начальник - вышестоящему налоговому органу, а налогоплательщик оказывается источником красивых цифр предполагаемых доначислений.
И кто в этой цепочке заинтересован установить, что первоначальные подозрения не подтвердились?
Особенно если результаты уже доложены руководству, налоговые риски посчитаны, а компания включена в число потенциальных объектов выездного налогового контроля.
Ведь признать ошибку на этой стадии означает поставить под сомнение не только работу конкретного инспектора, но и качество предпроверочного анализа, который мог пройти несколько уровней согласования.
Вот так первоначальное предположение рискует постепенно превратиться в якобы установленное обстоятельство. Сначала в протоколе появляется информация о сомнительном контрагенте. Затем она попадает в материалы предпроверочного анализа. А впоследствии кто-нибудь уже ссылается на неё как на результат ранее проведённых мероприятий налогового контроля.
Хотя первоначальную информацию никто надлежащим образом не проверил.
И вот здесь возникает ещё один вопрос, который меня беспокоит всё больше и больше. А какую роль во всей этой истории играет искусственный интеллект, который налоговые органы всё активнее используют при анализе деятельности налогоплательщиков?
Представим себе вполне возможную ситуацию.
В налоговую аналитическую систему, использующую ИИ, первоначально поступают неполные, недостоверные или неправильно интерпретированные сведения о налогоплательщике. Или исходный запрос, тот самый промпт, составлен таким образом, что уже содержит предположение о наличии налоговой схемы.
И что в результате выдаст искусственный интеллект? Вполне возможно, заключение о признаках подозрительных хозяйственных операций, основанное на изначально ошибочных данных. Причём сформулированное настолько уверенно, что у читателя даже не возникнет сомнений в правильности сделанных выводов.
Дальше это заключение поступает налоговому инспектору на отработку.
А инспектор, как мы уже обсуждали, может ошибиться, неправильно истолковать документы, не разобраться в обстоятельствах конкретных сделок. А может, стремясь угодить руководству и продемонстрировать результативность своей работы, обратить внимание исключительно на сведения, подтверждающие первоначальные подозрения, и проигнорировать всё остальное.
В результате действительная картина хозяйственной деятельности налогоплательщика искажается ещё сильнее.
Но самое интересное начинается дальше.
Предположим, результаты такой «отработки» вместе с протоколами, аналитическими справками и выводами инспектора снова поступают в систему искусственного интеллекта. Получается своеобразный второй промпт, теперь уже дополненный документами налогового контроля.
И что выдаст налоговый ИИ на этот раз? Не исключено, что ещё более убедительное, подробное и одновременно ещё более далёкое от действительности заключение о предполагаемых нарушениях.
Ведь первоначальные ошибки никуда не исчезли. Наоборот, к ним добавились ошибки инспектора, а прежние предположения теперь выглядят как обстоятельства, подтверждённые проведёнными мероприятиями налогового контроля.
Вот вам и замкнутый круг: искусственный интеллект формирует подозрение, инспектор его «подтверждает», после чего искусственный интеллект получает это подтверждение и делает ещё более категоричные выводы.
А налогоплательщик в итоге получает выездную налоговую проверку, многомиллионные доначисления и перспективу многолетнего судебного спора. Причём с учётом того, какую поддержку налоговые органы нередко получают в арбитражных судах, перспективы для бизнеса могут оказаться весьма печальными.
И вот теперь главный вопрос: кто за всё это отвечает?
Кто проверяет достоверность исходных сведений, загружаемых в аналитические системы? Кто отвечает за правильность сформулированных запросов? Кто проверяет выводы искусственного интеллекта и сопоставляет их с действительными обстоятельствами хозяйственной деятельности налогоплательщика?
А самое главное, кто устанавливает, что первоначальная ошибка не была впоследствии многократно воспроизведена и усилена самой системой налогового контроля?
Правильно - НИКТО. Во всяком случае, кто именно и каким образом должен независимо проверять подобные заключения, налогоплательщику неизвестно.
И я не удивлюсь, если правильность выводов одного искусственного интеллекта проверяет другой искусственный интеллект, а может, и тот же самый.
Как говорится, «я сама себе сам».
И если такая система действительно существует или будет построена именно по этому принципу, то мы получим довольно своеобразную модель налогового администрирования, искусственный интеллект подозревает, инспектор подтверждает, этот же искусственный интеллект обосновывает, руководство согласовывает, а налогоплательщик потом годами безуспешно, потому, что суды поддерживают налоговые органы во всех их безобразиях, пытается доказать, что вся эта конструкция изначально основывалась на недостоверных сведениях.
Причём отвечать за ошибки системы в конечном итоге придётся почему-то самому бизнесу.
Вот и бизнесу капец с такой-то экономической политикой.
❖
И как с этим бороться?
Полагаю, одного заявления о несогласии с выводами инспекции совершенно недостаточно.
Если налоговый орган указывает недостоверные сведения, необходимо письменно и подробно показать, в чём именно они заключаются. Не общими фразами о незаконности претензий, а с указанием конкретных утверждений инспектора, подтверждающих документов, дат, налоговых периодов и реквизитов ранее представленных ответов.
Причём я бы рекомендовал отдельно фиксировать случаи, когда инспекция продолжает использовать сведения, недостоверность которых налогоплательщик уже документально показал.
Но и этого мало.
Если есть основания полагать, что такие сведения могут использоваться для обоснования назначения выездной проверки, считаю необходимым ставить вопрос об их достоверности непосредственно перед руководителем инспекции и вышестоящим налоговым органом.
Не просто жаловаться на действия инспектора, а требовать проверки конкретных фактических обстоятельств, учёта представленных возражений и оценки достоверности информации, используемой при дальнейших мероприятиях налогового контроля.
Разумеется, это не означает, что налогоплательщик вправе требовать раскрытия всех внутренних материалов предпроверочного анализа или что подобное обращение автоматически помешает назначению выездной проверки. Таких гарантий законодательство не предусматривает.
Но здесь появляется другое, не менее важное обстоятельство.
Руководство налогового органа получает письменную информацию о возможной недостоверности сведений, используемых его подчинёнными. Причём не голословные обвинения, а документы, которые можно проверить.
И если впоследствии эти же сведения без надлежащей проверки перекочуют в акт налоговой проверки или решение о доначислении налогов, объяснять всё исключительно первоначальной ошибкой рядового инспектора становится значительно сложнее.
В зависимости от установленных обстоятельств уже можно ставить вопрос об обжаловании конкретных действий и решений налогового органа, проведении служебной проверки, дисциплинарной ответственности, а при наличии признаков преступления, о проверке действий должностных лиц правоохранительными органами.
И здесь я придерживаюсь обеих упомянутых точек зрения. С одной стороны, прекрасно понимаю, насколько сложно доказать преступный умысел налогового инспектора. С другой, считаю, что при наличии достаточных оснований вопрос о его персональной ответственности, в том числе уголовной, должен ставиться.
Иначе получается довольно странная ситуация. Налогоплательщику достаточно ошибиться в документах или оказаться в цепочке подозрительных контрагентов, чтобы столкнуться с многомиллионными претензиями, выездными проверками и угрозой уголовного преследования. А должностное лицо, сознательно использующее недостоверные сведения против этого налогоплательщика, может вообще избежать ответственности.
И ещё интересно, насколько внимательно руководители налоговых органов относятся к письменным возражениям, в которых налогоплательщики прямо указывают на фактические ошибки их подчинённых. Проверяют ли эти сведения? Исправляют ли обнаруженные нарушения? Или достаточно ещё раз переписать прежние выводы, сославшись на информационные ресурсы ФНС?
А главное, кто должен отвечать за достоверность информации, поступающей в вышестоящий налоговый орган и используемой при принятии решений о дальнейших проверках?
Сам инспектор, подготовивший документ? Его непосредственный руководитель, согласовавший выводы? Или должностные лица, которые, получив материалы с противоречиями, предпочли их не замечать?
Что касается истории из моей практики, о которой я рассказал выше, спор пока продолжается. Поэтому заявлять о его окончательном результате преждевременно.
Но позиция у меня остаётся прежней, если налоговый орган предлагает компании добровольно расстаться с миллионами рублей, недостаточно сослаться на ФСБ, прокуратуру, Следственный комитет и уголовное дело против каких-то третьих лиц.
Хорошо бы ещё доказать, в чём именно провинился сам налогоплательщик. Причём доказать действительные обстоятельства, а не те, которые удобнее изложить в протоколе.

─── ◇ ───
Часть 10. Вызвали на налоговую комиссию из-за «бумажного» НДС. Как себя вести и не заплатить за чужие грехи?
Ну что ж, с тем, как налогоплательщик может оказаться под подозрением из-за своих контрагентов, мы разобрались. Теперь поговорим о том, что делать, когда его вызывают на налоговую комиссию и предлагают добровольно отказаться от вычетов.
Причём речь пойдёт именно о тех, кто действительно приобретал товары, работы или услуги, а не о сознательных покупателях «бумажного» НДС. У последних, как мы уже выяснили, совсем другие проблемы.
❖
Налоговая комиссия. А где она в Налоговом кодексе?
Начнём с того, что самостоятельной процедуры налоговой комиссии по добровольному отказу от вычетов Налоговый кодекс не предусматривает.
Зато подпункт 4 пункта 1 статьи 31 НК РФ предоставляет налоговым органам право вызывать налогоплательщиков для дачи пояснений.
Казалось бы, налогоплательщика вызвали для дачи пояснений, но вместо вопросов о конкретных сделках его встречают несколько инспекторов, сообщают о многомиллионных налоговых рисках и практически сразу переходят к главному: когда компания представит уточнённые декларации и заплатит налоги, которые ей ещё никто не доначислял?
Причём сама ФНС ещё в письме от 2 декабря 2021 года № ЕА-4-15/16838 указала на недопустимость использования уведомлений о вызове для истребования документов, предъявления требований об уточнении деклараций и проведения комиссий по легализации налоговой базы.
Но, как видим, практика оказалась куда живучее разъяснений центрального аппарата.
И здесь необходимо понимать, протокол налоговой комиссии, это ещё не решение о доначислении налогов. Указанные в нём суммы предполагаемых рисков не становятся недоимкой только потому, что инспектор записал их в документ.
А предложение уточнить декларации само по себе не создаёт обязанности отказаться от вычетов.
❖
Не уточнитесь - вами займётся ФСБ
Недавно мне попалась любопытная история одной налоговой комиссии.
Компания получила письмо о сомнительных контрагентах, после чего её представителей пригласили в инспекцию. Там сообщили о предполагаемых нарушениях, предложили убрать вычеты по НДС на несколько миллионов рублей, пересчитать налог на прибыль и согласовать погашение образовавшейся задолженности. Представители налогоплательщика попытались обсудить документы, подтверждающие действительность хозяйственных операций, но судя по рассказу участника встречи, инспекторов эти документы интересовали куда меньше, чем перспектива добровольной уплаты налогов.
А когда компания не согласилась немедленно уточнить декларации, в разговоре появился некий «куратор из ФСБ», которому якобы предстояло заняться несговорчивым налогоплательщиком.
Вот так обычный вопрос о правомерности налоговых вычетов неожиданно приобретает совершенно другое звучание.
Причём я не берусь утверждать, что именно происходило на той встрече. Знаю эту историю из уст её участника, но сам способ воздействия хорошо знаком.
Сначала человеку рассказывают о возможной выездной проверке, уголовном деле и правоохранительных органах. А затем предлагают простой выход, добровольно заплатить.
И ведь самое интересное, что в подобной обстановке человек может согласиться вовсе не потому, что действительно нарушил закон, он просто хочет, чтобы всё это поскорее закончилось.
(Очень уж похожи некоторые ситуации, прям как под копирку, как будто один и тот же куратор из налогового ведомства на совещаниях или циркулярами задает один и тот же тренд.)
❖
Как не наговорить лишнего
Психологический расчёт, на мой взгляд, довольно понятен.
Руководитель компании приходит в налоговую инспекцию. Перед ним несколько должностных лиц. Ему рассказывают о сомнительных поставщиках, уголовном деле, многомиллионных налоговых рисках и возможных последствиях отказа от добровольного уточнения.
А потом начинают задавать вопросы о сделках трёхлетней давности: кто выбирал поставщика? Кто вёл переговоры? Где находился товар? Каким транспортом доставлялся? Кто принимал? Кто подписывал документы?
А дальше интереснее, руководитель или представитель налогоплательщика пытается вспомнить обстоятельства, которые лично мог вообще не контролировать. Что-то помнит, что-то предполагает, а что-то додумывает прямо во время разговора, но предположение, произнесённое на комиссии, впоследствии может превратиться в объяснение налогоплательщика. А когда документы покажут несколько иную картину, инспекция получит ещё один аргумент: «руководитель противоречит собственным показаниям».
Поэтому я бы не советовал превращать налоговую комиссию в соревнование по скорости ответов.
И вообще, к налоговым комиссиям, к тому, что вы для них делаете, что на них говорите и какие протоколы, не глядя, подписываете, несмотря на то, что сама процедура проведения таких комиссий Налоговым кодексом не предусмотрена, надо относиться очень и очень серьёзно.
Я почти уверен, что вскоре «налоговые комиссии» вкупе с аналитикой налогового ИИ, в особенности потому, что они показывают высокую эффективность, законодательно легализуют.
Не помните обстоятельства - так и скажите. Не занимались конкретной поставкой - объясните, кто ею занимался. Не располагаете сведениями о деятельности поставщика - не нужно придумывать за него ответы.
И уж тем более не следует пытаться защищать всю хозяйственную деятельность контрагента. Налогоплательщик не обязан объяснять, почему его поставщик спустя несколько лет ликвидировался, сменил директора или оказался в поле зрения правоохранительных органов.
Объяснять нужно обстоятельства собственных сделок.
И ещё, не стоит подписывать протокол, не прочитав его полностью. Особенно когда в нём появляются формулировки о фиктивных операциях, признании налоговых рисков или готовности представить уточнённые декларации.
Если с выводами инспекции не согласны, это необходимо зафиксировать. А сложные вопросы, требующие изучения документов, разумнее подробно изложить в последующих письменных пояснениях.
❖
А что делать после комиссии?
На мой взгляд, именно здесь и начинается настоящая работа по защите налогоплательщика.
Необходимо выяснить, какие конкретно сделки налоговый орган считает сомнительными, какими доказательствами располагает, какие документы уже представлялись и какие обстоятельства действительно нуждаются в дополнительном подтверждении.
Причём я бы не ограничивался договорами, счетами-фактурами и платежными поручениями. В зависимости от характера операций могут потребоваться документы о движении товара, его дальнейшем использовании, исполнении обязательств перед заказчиками, переписка, складские документы и другие доказательства.
Собирать всё подряд тоже не нужно. Сначала следует установить предмет претензий и определить, какие обстоятельства необходимо подтвердить.
И главное, не принимать решение об уточнении деклараций исключительно из страха перед выездной проверкой или уголовным делом.
Если налогоплательщик действительно нарушил закон, ситуацию необходимо оценивать с учётом налоговых и возможных уголовно-правовых последствий, а если хозяйственные операции реальны и основания для отказа в вычетах отсутствуют, почему компания должна добровольно расставаться со своими деньгами только потому, что кто-то из её контрагентов оказался подозрительным?
По своей практике знаю, что гораздо проще разобраться с налоговыми претензиями, пока они существуют в виде информационных писем, вызовов на комиссии и предложений добровольно уточнить декларации. Когда уже назначена выездная проверка, а тем более составлен акт, возможности защиты никуда не исчезают, но исправлять ранее допущенные ошибки становится значительно сложнее.
Константин Чупырь
(2026 г.)


Вести бизнес в таких условиях — это лотерея. Можно работать честно 10 лет, платить все налоги, а потом бац — и ты уже "соучастник преступной схемы" из-за чужой ошибки.